Полчаса летала над Кара-Дагом на дельтаплане - по так называемому большому кругу... Сначала скользнули в долину, потом облетели всю кара-дагскую махину, её зубцы, нагромождения и ущелья, потом высоко взмыли над Чёрным морем, на вертикальном взлёте стали переваливать дельтаплан с крыла на крыло...Узнала мощь воздуха, его страшное сопротивление, его грохот навстречу - кудряшки, выбиваясь из-под шлема, так больно хлестали по глазам, что высекали слёзы...И холод там, наверху... и ещё - милосердие воздуха, его снисхождение к нам... NN фотографировал меня со своего дельтаплана, иногда подлетающего близко ...Это серьёзно. И я не могу опомниться от полёта. Буду летать! 

Знамя.
Ежемесячный литературно-художественный и общественно-политический журнал

Содержание номера:

версия для печати

• Игорь Шкляревский. Воспоминание о славгородской пыли
  Стихи
• Даниил Смолев. Письма для ДАМ
  Повесть
• Владимир Гандельсман. Техника расставанья
  Стихи
• Георгий Давыдов. Крысолов
  Роман. Окончание
• Олег Дозморов. Казнь звуколюба
  Стихи
• Денис Гуцко. Мужчины не плачут
  Рассказ
• Николай Байтов. Шуршанье искр
  Стихи
• Евгений Новиков. Любовница белого облака
  Рассказ
• Дмитрий Веденяпин. Зал «Стравинский»
  Стихи 

ГРИБОЕДОВ
 

ПОЭМА

"Тут путешественники, кто углем, кто карандашом

записывают свои имена, или врезывают их в камень

Людское самолюбие любит марать бумагу и стены;

однако и я, сошедши под большую арку, где эхо

громогласное, учил его повторять мое имя."

/ А.С.Грибоедов, "Путевые записки.

От Тифлиса до Тегерана." 1819 год./

"Не любишь ты меня, естественное дело..."

/Он же. "Горе от ума."/

1819 – 1821

Как бедный мой герой был одинок от века,

В каком огне тоскливом был принужден сгорать,

Коль на Кавказе, там, где громогласно эхо,

Чужой эфир учил он имя повторять!

Задумчиво глядит с портретов порыжелых.

Он не был ни богат, ни слишком знаменит.

И все как сирота в отеческих пределах...

Он в Персии убит, а в Грузии зарыт.

О Царство непогод! Обозы, барабаны...

Под крепостию Грозной дрожащие   огни.

А в Персии свое - сарбазы, караваны...

В седле, в кибитке, в дрожках - его летели дни.

Раз на дурном седле грузинском, чуть не плача,

Он сделал перегон... ел снег, упав на снег.

Смятение. Темно. И только Терек скачет,

Да под горой, в редуте, прелестный, робкий свет.

Грузинцев стройный хор ловило утром ухо!

Товарищи на солнце. Холмы из-за дерев…

Меж обгорелым пнем и обомшелым буком,

Лежал на бурке, дланью висок свой подперев.

По каменным кругам, да по снегам пушистым...

Французские куплеты, чтоб не сгрустнулось, пел

О, как умел, как знал... сопровождая свистом.

Но в песнях плясовых он больше преуспел.

Пускался вскачь... Не заяц, увы, но зайца призрак...

Как этот хрупкий снег под лошадьми хрустит...

Гиперборейцам что! А в сих краях капризных

За нож любой ребенок схватиться норовит.
Одушевлять Восток - любой души не хватит.
Здесь не людской потребен, а Прометеев труд.
Спишь на полу, в чаду, в пребезобразной хате...
У, ястреба! гляди, шинели расклюют.

Двухолмный Арарат. Быть пристальным не дали...

Все книги в чемоданах, разрыть их недосуг.

На воле, на коврах закуску поедали...

Кебабы на лучинах... Какой однако дух!

Манкировать доколь открывшеюся раной?

У ягод можжевеловых налётец голубой.

Ах, карты, ах Тифлис... Дуэль была престранной.

Ну, Якубович, сука, а, впрочем, шут с тобой!

Двухолмный Арарат. Окошки слюдяные.
Калейдоскопы в дар...Фарсийский   разговор.
Сарбазы эти бестии такие продувные,
Любой из них отменно способный балансёр.
Он время здесь имел на всё лорнет уставить.
Дома снаружи дики, внутри - испещрены...
Увесисты подсвечники, чай с кардамоном ставят,
И сласти Шахразад на блюдах внесены.

Он близ конфектов тут изрядно постарался,
Мирза первостепенный с простреленной рукой,
Следя при этом, чтоб не сбился, не прервался
Бесед дипломатических рисунок кружевной...

И вот Тейран настал... Три залпа фальконетов,
Да шалевые платья чиновников, да тень
По улкам... Да стихи, да вопли с минаретов,
Да синь, да эта варварская музыка весь день!
Стихи, чаи, кальян, и вечно - руку к сердцу.
Слон, трубы, представленья, миллион сластей...
Догадка Мазаровича, мол, якобы у персов
Привычка вымораживать зимой своих гостей.

Но как бесплоден вид окрестностей Тейрана!
Тьма черных черепах, фисташки под дождем...
Походный декламатор устал, улегся рано.
Моим героем заполночь был Томас Мур прочтен.

И все лежал без сна, не задувая света.
Как бедственна страна, и сир и наг народ...
А нынче утром шах любимому поэту
За оду положил горсть бриллиантов в рот.

...Дожди идут, текут бумажные палатки.
Тут лихорадка входит в состав земли самой.
О Боже, здесь в Тейране - мадамы, азиатки -
С собачкой, с куропаткой, иль с уточкой ручной!..

… Что за морока шла с трактатом Гюлистанским!
И девками, и пьянством солдат был обольщен.
Но будет,слава Богу, в родимые пространства,
В пределы христианства плененный возвращен!
...Он спрашивал иных, которые просились
На родину: в неволе хоть пели-то о чем?
"Эх, пьяные без голосу, а трезый об России
Вестимо тужит,барин, да только все молчком."

Какие дни! Отбил с трудом своих собратьев –
Шум, деньги, брань, каменья, цеплянье смуглых рук...
И кто-то как зальется – лишь всех успел собрать их:
"Солдатская и-и-х  душечка, да задушевный друг!"

1821 - 1823

Он облаками скрыт. Имела - не хранила,
А потерявши... Полно, какой там прок от слез!
Бумаги из усадьбы - а их два воза было,
Продали бакалейщику по пять рублей за воз!
Где отыскать его? В несчастных этих письмах, 
Которых, словно пепла, полгорсточки всего,
В комедии его, свет увидавшей в списках,
В удавленной цензурою комедии его?

О, если бы над ней с удавкой не стояли,
Он стал бы враз избавлен от денежных забот,
И спас его бы, спас! - от персиянской стали
Труда непродуктивного  великолепный плод!
Он поселиться б мог, положим, в Цинондалах,
Иль в Костромской губернии, в имении своем,
И заниматься всласть, сомнений нет ни малых, 
Своим непродуктивным, взыскательным трудом...

Довольно жалких слов, беспочвенных мечтаний! –
/Он не был ни богат, ни слишком знаменит.../
Бесцельных упований, безмерных притязаний:
Он в Персии убит, а в Грузии зарыт.
Но на листках моих он жив, хоть и зависим
От милостей Ермолова, Паскевича щедрот...
Ну что же, изопьём настой горчайший писем,
Пока кривых кинжалов не вскинет страшный год!

"Меня противувольное движение в коляске, -
Он пишет, - повредит когда-нибудь в уме,
Как этот вечный зной, и бешеные краски,
И крики "Ва Гуссейн!" и вопли "О! Фатме!"…
…А до меня идут известья из России
Как Сириуса луч в земную нашу высь
Доходит за шесть лет! О времена глухие...
Согласен иль учителем, или судьей - в Тифлис!

Познанья в языках мои : славянский, русский, 
Персидский и арабский в Тейране изучал.
Английский и немецкий, латинский и французский,
А итальянский, видимо, без практики привял.
Хотел Отчизне быть полезен чрезвычайно: 
Всяк более полезен, чем больше просвещён...
До просвещения ль мне в чужой стране печальной, 
Где то, что знал когда-то, забыть я принуждён!

Увольте же скорей отслужбы здесь, в Тейране,
Иль просто отзовите из Персии меня!..."
Так молит мотылёк, бьясь в огненном тумане,
Спасенья у свечного бесстрастного огня.

Всё у него рука в исторью попадала! –
Дорогой из Тавриза в Тифлис - переломил,
Да в двух местах... Да худо срастаться начинала...
Ломали... Свой рояль чуть было не забыл.
Злосчастный Кюхель здесь вТифлисе жил полгода.
С ним весело курить, читать и рассуждать. 
Детей таких забавных шутя родит природа,
Но кто-то в мире должен их вечно опекать.

Друзья, друзья... Пока он в Шемахе терялся,
Угас Амлих. В мученьях скончался Щербаков...
О Персия! В питье иль в пищу добавлялся
Старинный яд? Всё учат российских дураков!
Кого еще в ряду друзей,знакомцев, близких?..
Иль... Впрочем, он живет, собой не дорожа...
Холера прилетит в теснины стен тифлисских-
Лишь хлад остановил ее на наших рубежах.

"А давеча, - он пишет, - внесли на выбор шубы.
 Я было позабыл российское житьё! 
К земле меня гнетут... Чекалки, волки ... трупы...
Но как без них в любезное Отечество моё?
Так зверьей, стало быть, окутываться кожей,
И непременно стоит убить и растерзать
Зверей, - чтобы потом студёный наш, роскошный
Отечественный воздух, не торопясь, черпать!..

Чернильница твоя мила, мой друг суровый!
Вот вам, моё флегмордие, отчет в моей тоске.
Здесь вечная резьба по косточке вишневой, 
Отечество, сродство, и дом - всё там, в Москве.
…Как матушка мои за ужином безделки
С презрением судила, примолвивши родне, 
Что свойственную всем писателишкам мелким 
Мучительную зависть заметила во мне!

Я глаз не мог поднять, во мне перемешались
Стыд за неё и боль от беспрерывных мук. 
Всё было у меня – и злость, и желчь, но зависть?
К кому? Неужто уж к Кокошкиным, мой друг?.
…Здесь милого - и всё! - ребенка видят - Сашу!
Повеса был, а впрочем и в миссию вот взят...
Пожалуй, и того-с фамилию-то нашу!..
А больше ничего-то и видеть не хотят."

1823 -1825

  Балованных сиих детей пищеваренья
И тучности - /кастрюльки им согретые пасти!/ -
Переселить бы в душу к нему хоть на мгновенье,
Чтоб бедствиями близких созданий потрясти!
"Ну что тебе сказать? Я жив, я обретаюсь
У матушки... Пропах теперь Москвой насквозь.
В занятиях моих лишь стенам доверяюсь:
Они, по крайней мере: не судят вкривь и вкось..."

  Он в марте прикатил, а Бегичев венчался
В апреле... Он держал над женихом венец,
Всё проповедь по-своему растолковать пытался...
"Бесстыдник!.. Не смеши!.. Уймись же, наконец!
Ты что? глаза в слезах! И пальцы трепетали
Так сильно, что венец мог просто уронить..."
"Мне чудилось, тебя как будто не венчали,
Степан, а отпевали: прости, чтоб схоронить..."

  У Бегичевых жил, и с солнцем подымался
К таинственным трудам... Обедал... Ввечеру
К возлюбленной своей: к музыке он кидался.
Весь дом часами слушал стихийную игру.
Гостил он у сестры. Граф Виельгорский, ноты
Ища, вдруг обнаружил, что держит-то вруках
Покудова искал романсы и сонаты
-Помилуйте! - листы комедии в стихах.

  Обеды и балы: в балете - Телешова...
В театре лобызают - знай щеки подставляй.
Ажиотажу он не ожидал такого -
Все как сошли с ума - кричат: читай! читай!
"Вот"Талия" тебе. Достойно умиленья
Что цензоры пиесу кромсают, как хотят.
Оттиснуты седьмое-десятое явленья…
Ну смельчаки! Я плачу! И целый третий акт"!

 "Прости меня, не мог в минуту оторваться.
Работа шла не то чтоб очень тяжело,
Но восемьдесят рифм - не шутка в деле, братцы,
Переменить...Теперь всё гладко, как стекло."
"Ругательства пока от "Вестника Европы"
Идут...Прости меня, но рифма под рукой!..
Забавен этот тон и Дмитриева ропот...
А хвалят "Телеграф" с "Полярною Звездой".

 "Любезный друг Степан! Пришлю тебе"Записки"
Из Таврии...Мне скоро отселева - за дверь!
Двенадцать читок. Ходят и списывают списки.
Экстазами в театре преследуют теперь."

  "...Крепиться можно лишь до степени известной,
Преступишь - хуже бабы почтёшь себя потом…
На станции портрет: Давыдов наш чудесный,
А новый перегон - игрок Реньяр с стихом."

 "Я во вражде, Степан, со всем крикливым полом,
Но эти двое всё нейдут из головы:
Твоя жена с моей сестрой - я ими полон,
Объединяют их мои о них мольбы.
Твоя жена должна стать матерью. Боится
Страдания досель? Господь оборони!
Всё предприятье, друг, тем легче разрешится,
Что за неё мольбы жарчайшие мои.

  Клянись ей от меня, что это не опасно,
Ей руку поцелуй - скажи, родит шутя.
Во сто раз веселей, когда светло, прекрасно,
С рук на руки начнёт переходить дитя.
От матери к отцу /который не умеет
Так нежен быть с детьми, как я/, - пойдёт во сне
Дитя - / ещё где свет, где тьма не разумеет/ -
И на руки ко мне, и тотчас же ко мне!

  Ну все, прощай, прощай, болтаю как старуха...
Проклятый недочёт в прогонах. Жаль до слёз:
Не свидимся теперь. Безденежно и глухо.
Мой орден Льва и Солнца давно ломбард унёс..."
"О, не сердись, где б я когда не затерялся,
Ты первый к языку, и к сердцу, и к уму.
Нет дочери, жены... Всё как-то не собрался.
Душой принадлежу тебе лишь одному.

  Четвёртое, январь. День моего рожденья.
Что ж я? На полпути. Тридцать второй пошёл.
Я буду стар и глуп, как все из поколенья
Тех, восьмисотых лет... Стар буду, и тяжёл…
Обедал я вчера с литературной шатьей.
Нет ничего смешней, мишурней и пошлей.
А что до "нежных чувств" хоть к той же лёгкой Кате -
Я выгорел от них теперь угля черней."

  Я не совсем погряз в трясинном государстве.
Свободно и свободно - пишу я и живу.
Из-за меня не лезь в журнальные мытарства.
Возьми перо, когда допреж тебя умру."

1825 -1827

"Предел орлиных гнёзд, столбы, зубцы, пещеры,
Прохладный снежный грот, орешник да кизил,
Прилепленый к стене нездешний бархат серый
Летучей мыши... Гром - я камень покатил...
Семейства облаков, их превращенья, игры,
Слоистый нежный флот... Как Чатыр-Даг дымит...
Вот к самому лицу - пар крупного калибра:
Я облаком увит и от земли сокрыт.

Вот верхнего шатра зубцы... Поляны. Ветер.
Блистает море. Ал и зелен весь зенит.
Синеется вдали Судак. Подходит вечер.
Корабль в Алуште стал - как в воздухе парит.
О, не забыть: ночлег в возвышенной овчарне,
Седло под головой. Звезда из черных туч.
Другая пронеслась пред самыми очками.
Чей гений подхватил огонь с небесных круч?

Таврида, твой чабрец ногами растирали,
Весь воздух окурил настой душистых трав.
И не забыть ещё: шестого кочевали
Всё утро проблуждав в туманах, в облаках.
"Чадирь"- шатёр. Пешком, подошвой Чатыр-Дага...
Алушта ввечеру. Под сливой мой балкон.
Гор меловых лицо - как древняя бумага,
И виден Кара-Даг вдали за Судаком.

И занавесь дождя предметывсе скрывает.
Улитки, сзади мрак, а впереди - светло.
Разодраны в бою, поспешно отступают
Армады... Как меня порывом не снесло!
Волынки пастухов. Корабль, груженый лесом.
Морские ванны, шум. Лесистый Аю-Даг.
Как беспредельна гладь! С однообразным плеском
Сравняла весь песок. За мною - ни следа.

Корабль от флота... Он за пресною водою.
Высокая тропа. Глухой Никитский сад.
Прелестный вид террас. Над Ялтой молодою
Смолистых игл сухой и крепкий аромат.
Тут кипарисник ,тень, открытые веранды.
В Мордвиновском саду всё горлинки кричат.
И Кушелев внизу, в окрестностях Урьянды,
Пленителен, и полн, и многотенен сад.

Здесь одушевлена таинственно природа,
И, вместе с этим, лень татарской бедноты.
Загадочна душа у русского народа:
Воюя, не сбирать с побед своих плоды!

...Продолговатый мыс и Балаклавы мачты.
Как Севастополь бел! Ступени в нём легки.
Мне мило, как норд-ост на батареях плачет,
А там, у Инкермана, всё светят маяки.
Я был у маяка. Дельфины, кувыркаясь,
Салтанку-рыбку в стаю столпили, - и пошла!..
Всю воду кровью  вмиг залили, насыщаясь,
И с рёвом стая чаек объедки их брала...

...Степан, Степан! Уже три месяца в Тавриде.
Всё скучные места, полынь да солонец.
Опять нашла тоска. Не знаю, что и выйдет
Из Персии. С ума схождение? Свинец?.."
"... На вихрях нынче я; всё висты, свисты, бредни.
Под носом у Симона стреляю, дым - трубой.
Всё тут борьба свобод лесных и горных - с бедным
Вульгарным просвещением под барабанный бой..."

...Декабрьская"гроза"... Он в Грозной. Не смутился:
Сфельдъегерем? В Россию? Он, право, очень рад.
...В Москву - испить чайку... Фельдъегерь отлучился
Домой - он всё же был порядком простоват.

И дальше, в Петербург, с фельдъегерем Уклонским...
Под следствие герой как раз и угодил.
И вот - сто двадцать дней с надсмотрщиком Жуковским –
Тот музыку любил, его играть водил.
Да, да, водил играть. В кондитерской Лоредо
Отдельный кабинет, где сносный инструмент...
И Завалишин тут сидел, читал газеты –
Товарищ по неволе... Под аккомпанемент…

Герой не принимал участия в восстаньи.
Он выпущен на волю с деньгами на проезд
Туда, туда, где персы воинственнее стали! –
А он-то адамантовый в заклад отправил крест!
"Декабрь. Тифлис.Чреда припадков, лихорадок,
Я принял твой совет, Степан, и в тень ушёл.
Я слушал всякий вздор, я избегал нападок,
И нахожу, что это – очень хорошо..."

"Ах, буду ли когда я в жизни независим,
От службы, от семьи, от должности своей,
Которую избрал себе я вопреки всем
Наклонностям натуры несдержанной моей...
Поэзию люблю без памяти, со страстью,
Но славе нету дел до истовой любви.
Достоинство ж у нас зависимо от власти,
Количества рабов, да древности крови.

Повеса Пушкин Лев приехал, не имея
Внимания ко мне, не думая привезть
Мне братнин манускрипт; особою моею
Как неприятель был он нынче принят здесь:
Я принести велел свои все пистолеты
И сверху вниз все двери из комнаты пробил,
Пока он у меня макал в вино галеты...
На юнкерство с пальбой я в полк его пустил."

"Мне Пимен по душе в "Борисе Годунове",
А юноша Григорий как автор говорит...
Ты от меня не жди стихов каких-то новых:
Поход под Эривань всё время истребит.
Ты знаешь, что старик чудесный наш - в опале.
Паскевич нынче стал начальником моим.
Всё: горцы, персияне, почтовые дела ли –
На мне... Когда мы эту компанию свершим!

Я всё-таки рожден для поприщ чрезвычайных.
В простые времена навряд ли я гожусь:
Душа моя черства от глупостей печальных,
Про нравственность свою и говорить боюсь.
Разведай, для чего портной мой, славный Петерс,
 /Ему дала шесть сотен матушка моя/ -
Мне платья не пошлёт уж верно пятый месяц?
Скажи-ка по-французски ему, что он свинья."

"Сударыня, я здесь, где пыль летит ужасно,
Где дует адский ветер - /вдали Аббас-Абад/,
На воздухе открытом, под тихим и прекрасным
Глубоким небом Персии - писать Вам нынче рад..."

1827 -1829

"Я Вам писал уже, и подтверждаю ныне:
Угрюмец Муравьёв здоров, как новый мост.
В горячке - я. Поклон и Дашеньке, и Нине.
Аббас-Абад отсюда примерно десять вёрст..."
Поход на Эривань! Казак линейский шашкой
Умеет, как чечен, рубить кусты огня.
Умеет предсказать - как странно! - без промашки,
Под всадником каким убьют в бою коня.

Всё дребезги моста, разбитые колёса.
Прелестен  лагерь. Ночь от блох покоя нет.
Спал во дворе, под дождь. Полдневный жар несносен;
Жестокий хлад в ночи, да звёзд враждебных свет.
Он лошадь потерял. Снабженье провиантом
Исправно, но с жарой прибавилось больных.
Угрюмые глаза гвардейцев, маркитантов:
Лазутчик персиян снял головы с двоих.

Эчмиадзин. Узнал, что жителей лорийских –
"А в Эривани, слышь, жары под сорок пять!"-
Повырезал кинжал тейранский иль тавризский...
"Гляди, хлеба поспели, а некому убрать."
Здесь в сентябре уже всё вяло, жёлто, чёрно.
Дурацкая война. Вошли в Нахичевань.
Вокруг Аббас-Абада вели бои упорно,
И, захватив его, пошли на Эривань.

Ещё в июле он провёл переговоры
О мире. Проволочка. Паскевич персиян
Пугнул: "Возьму  Тавриз!.." О, эти лисьи взоры!
Решили взять Тавриз, и взяли Эривань.
И что же? Шах опять ведёт себя престранно.
Паскевич на Тавриз! Отряд в Тавриз вступил.
Шах дело тормозит. Паскевич в путь к Тейрану!
О, в шах-маты игра! Паскевич победил.

Местечко Туркманчай. "Мы все в чаду победы..."
Окончена война - кто этому не рад?
Герой мой в Петербург без промедленья едет,
Он мирный, Туркманчайский , туда везёт трактат.
Отмечен был его приезд пальбой из пушки.
Поэзия! Тебе ли - сей аккомпанимент?..
Тут - с Турцией война!..  Захлопнулась ловушка:
"По Высочайшей воле..." "Министр-резидент!"

Дождливый серый день. Июль. Размыты дали.
Ужасно надымили, но вот толпа сошла.
Последние друзья героя провожали
Из Петербурга - и - до Царского Села!
И в Царском ни один не проронил ни слова,
Вплоть до того, как сел в коляску тяжело,
Не недоступный, нет, подавленно-суровый, -
Любимое бургонское ему не помогло!

У матери – два дня, да столько ж у Степана.
К сестре. Дитя крестил. Назвали - Александр.
Всё таяло, рвалось, пекло. В очках - туманно.
Что говорил? Куда летел, как на пожар?
«Прощай же, брат Степан! Навряд ли мы с тобою..."
"К чему ты?.."  "Замолчи. Я знаю персиян.
Уходят там меня... Нет, не дадут покою...
Мне мира не простит мой враг, Аллаяр-хан."

Из Ставрополя он Булгарину напишет:
"Любезная "Пчела", я с мухами... Жара.
Анапу взяли. Рад. От Винтера пусть вышлют
К часам карманным три-четыре ли стекла.
Я запастись забыл, стекло расшиб в дороге,
И по светилам час исчислить принуждён..."
А в Персии чума стояла на пороге,
И к ней солдат российский был взглядом пригвождён.

Владикавказ. Начальству высокому в столицу:
"Вы знаете, К.К., что взяли штурмом Карс...
Провесть ратификацию Тейран всё не решится...
Армянские семейства ведутся за Аракс.
А Персия теперь в войну войдёт едва ли,
Так крайне, так жестоко она истощена.
Мы, устрашив её, не перевоспитали.
И вряд ли будет эта задача решена.

Секретно. На границе - чума. Иль величаться
Мне в Персии, иль в Турции мне сулемой дышать?
Чума по карантинам заставит задержаться
Гораздо дольше, чем могу преполагать.
Что делать мне теперь с редчайшим средоточьем
Умов? Какие деньги мне им ассигновать?
Здесь юный дипломат ориентальный  тотчас
Как сонная вода берётся зацветать.

Я просто восхищён, что вещи так ретиво
Вдруг в Астрахань пошли... неведомо куда...
Скорей же удостойте   присылкой кредитива.
Ну с чем же я, о боже, появлюсь туда ???
Да, все по меньшей мере престранные, ей-богу.
А как с посудой быть? Ей должно быть бы здесь...
В английском магазине купил её в дорогу.
Нельзя же до Тейрана ничего не есть!

Мне, Ваше Превосход., придётся непременно
Потом ещё в Тифлис вернуться на семь дней.
Я платья не беру с собой, - лишь перемену:
Попортят карантины окуркою своей.
Я исполнял свой долг бестрепетно и свято,
И буду исполнять, покудова дышу...
Чрез бешеные балки Кавказа - по канату,
И нынче вот в чумные области спешу.

Но, ради бога, струн сей пылкости врождённой,
Природного усердия, - Вам, покровитель мой,
Не следует тянуть рукою непреклонной,
Иначе эти струны лопнут под рукой.
Дороговизна здесь! Всяк продавец - грабитель.
Там рубль серебром, где раньше был абаз.
Зачем же у меня, дражайший покровитель,
Ускромили вы жалованье? Вот не ждал от вас."

Он Амбургеру шлёт /один из прежних, близких:
Был секундант   в исторьи с простреленной рукой,
Стал генеральный консул, сидит в стенах тавризских/ -
Он Амбургеру шлёт поспешный текст такой:
"Любезный друг!/июль, двадцать восьмого года/,
Часть в Астрахань ушла, другая часть вещей
В Георгиевске!... Этак не выберусь в полгода...
Поздравьте, я жених. Но за женой своей

Не ранее зимы вернусь. Она составит,
Составить может, верно, всё счастие моё,
Когда любить меня хоть вполовину станет
Так глубоко и нежно, как я люблю её.
Я с Ниной Чавчавадзе намедни объяснился,
Старательней  вдвойне начну теперь служить –
/Ведь знаешь,никогда в Тейран я не просился!/ -
Чтоб было чем потом моих детей кормить…"

...В разъездах был. В Тифлис писал: "Скажите Нине,
Я платье разорвал в дороге. Не дождусь
Как год и год пройдёт, душа оковы снимет...
Я буду в Цинондалах отшельником, клянусь."

"...Удастся  ль преклонить к уплате контрибуций?..."
"...Ищу - по Туркманчаю! - здесь пленных наших след!"
 И всё перебирала слова его, как бусы
 Жена его, беременна в шестнадцать нежных лет...

………………………………………………………..

...Извёстка на губах, изрезанное платье.
Во мгле живого сердца ещё проходит дрожь...
Как тот кривой кинжал со снежной рукоятью
Напомнил мне трофейный афганский страшный нож!

О тридцать семь убитых там, в миссии в Тейране!
Их братская могила не слышит русских слёз...
 ...И лишь через полгода, в тифлисский сумрак ранний
Тот нищенский кортеж к жене его довёз!
И мёртвого его держали в карантинах –
По случаю чумы… Он не был знаменит.
Был вечный сирота в российских палестинах.
Был в Персии убит, а в Грузии зарыт.

1985 год

  Ольга Юрьевна Ермолаева
родилась в городе Новокузнецке (тогда он назывался Сталинск) Кемеровской области. Четыре детских года жила в селе Подтёсово, на Енисее.Длительное время - на дальневосточной станции Бира (Хабаровский край).Была маршрутной рабочей в  круглогодичной  геологической приисковоразведочной партии на Сихотэ-Алине; работала воспитательницей в детском доме для "трудных" детей на станции Бира.
Долгие годы занималась журналистикой. Окончила режиссерско-театральное отделение Московского Государственного института культуры.
С 1978 года заведует отделом поэзии журнала "Знамя".
Стихи публиковались в центральной печати; изданы сборники стихотворений "Настасья"
(1978), "Товарняк" (1984), "Юрьев день" ("Советский писатель",1988), "Анютины глазки" (Фонд русской поэзии, СПб, 1999). Принята в Союз писателей в 1980 году. Живет в Москве.

в Киеве сдержанно он живёт,
Зверь Одинок... чи пьёт?
неодобрительно смотрит кот.
здравствуй, Поджатый Рот!

полно вставлять"очевидный крах",
жизнь, в двадцать пятый кадр!..
в Ялте проснёшься - а снег в горах,
в тучах амфитеатр.

воздух из многих пластов, пластин
чуден, неуместим...
(пусть их! - весенний холодный Крым
греками нелюбим!)
на эльсиноры татар плевать;
в номере дыбом кровать;
меркнет, на доли разъят апельсин, -
съесть или поцеловать?

Зверь Одинок - советник. нехай
в шар головы во мгле
тычется рыба "бахчисарай",
рыба "чуфут-кале"...

к сведенью всех: узел бурь в окне,
раздрай-караван-сарай,
строй кипарисов, грустным-грустён,
с оперной пальмой газон -
в память Победы в великой стране
Виктором назван он!

...лишь оторви-да-брось из Москвы,
(этой никто не указ!)
лепит, смеясь: "да постойте Вы!
сколько ж у Вас синих глаз..."

ПАРАПЛАН

Вот купол, раздвоен, рифлён, — в зенит,
иль с горних скользит террас…
и тот, кто в постромки младенца вбит,
страдает, что мало глаз

на сине-зелёный бархат земли,
лиловую голубизну,
на эти ландшафты, что совлекли
одну за другой пелену;

на громыхающую стрекозу
ветра - (в эфире треск!);
на яркий топографский план внизу
и Бронниц далёкий блеск;

на спичечные коробки домов,
шоссейку в цветных жуках…
Ты долго готовился, но не готов
в дрожащих держать руках

чрезмерный мир… и нельзя вместить
во всхлипывающу суму…
Теперь ты не знаешь, как дальше жить
в чернильнице одному:

в чернильнице гасят — нет сил! — карбид,
всё чад, от машин бензин,
и циркульный — жирная тушь дрожит, —
рейсфедер-гигант вблизи;

и всё одиночество, всё письмо
кривое к утру… с ума
схожденье… сирени бы, что ль, в трюмо…

Молчи, вот придёт зима,
где хвойное над головой крыло,
зеркальной луны гало…

Видишь, как поздно, а всё светло.
И долго будет светло.

…я не могу забыть
калиток, разбухших в дождь…
насыпи… товарняки…
угольный шлак у школ…

Владивосток, Енисейск,
надпись «Афган — Шинданд»…
в заливе Ольга меня
в грудь толкал океан.

Ну, просияй, хотя
пишешь сквозь линзы слёз…
шлю тебе свой привет —
светящиеся облака.

Помни холодный май,
Елоховский нежный сквер;
цепляй штакетник на гвоздь
вампиловский ладь забор… 

25 мая 2006 
          

*     *     *  

В кирзовых сапогах скользить по горной глине,

иль ставить формы с тестом к дотлевшим уголькам…

Муссонные дожди на Сихотэ-Алине
речной плавучий сор прибили к тальникам.

О, ропот шалых вод как будто с мыльной пеной,
к нам, в камералки рай – доходит по ночам.

Я ошеломлена безмерною,  священной
тайгой; Борис наряды закрывал бичам -

при мне смиренны все, никто не богохульник.

Главвор глядит светло, как честный человек…

Всё галечник  на отмелях, на осыпях багульник,
(теперь переместились там даже русла рек!).

Там капюшон моей энцефалитки дымен,
и стланник волосам дал свой смолистый дым,
и в пасмурные дни пленительно-унывен
вид на водораздел и цепи гор за ним

черничные…

                        Лишь луч – тычинок блеск и трепет
в рододендрона нежно-кремовых цветках…
…Стрекозьих перекатов однообразный лепет.
Морковная дресва в столетних рухляках…

Простор и воля! Что ещё мне было надо?

Всю жизнь прожить вот здесь, и более нигде.

И тихоокеанских облаков армада,

и хариус прозрачен – радужный! - в воде.

Спит в смертном сне Борис. И что ему там снится?

А, в сущности, не так  дорога далека
от плачущей,  с потёкшей тушью на ресницах -
до девочки, смеясь, целующей щенка.

*   *   *

опомнюсь и очнусь - ведь ничего нет проще:
на брезжущий вверху тяжёлый снежный свет
пойду как пузырёк воздушный через толщи
моих невидных дел и бесполезных лет...
пробьюсь в молочный день, где стёкла запотели
от пара чугунов, кипящих на огне.
как долго я спала на маминой постели, 
и стук и бряк родных слыхала в полусне.
мне чудилось: во мне - тьма ало-золотая,
и только там, где сердце - лучистый полукруг.
как сладко было жить, себя не сознавая,
но интересно знать покорность ног и рук...
...на целую-то ночь был белый свет в пропаже! 
и весело теперь глядеть на всё подряд:
вон миска на окне, вон табуретки наши,
вон валенки мои подшитые стоят...
едва откроют дверь - сейчас в её проёме
взойдут клубы мороза - искать у нас приют.
а куры, в холода спасаемые в доме, 
превесело, как дождь в своё корытце бьют...
как долго длилась ночь! не проступали окна,
иссякнул ток тепла от печки, лишь один
петух не спал, порой охлопывая стёгна,
да тихо пахнул в лампе душистый керосин... 
и размышляла я, толкая мать несмело,
что дед Андрей, защитник, ровно убитый, спит,
а может, из лесов, с болот заледенелых
всё кто-то к нам идёт, под окнами стоит...
...внесли, меж тем, и хлеба, и пёстрой соли крупной!
восходит, расточаясь, кудрявый пар сквозной 
от матовых, тугих, растрескавшихся клубней
над стёршейся клеёнкой в штриховке ножевой...
и ликованье  счастья мне душу переполнит,
когда, крестясь на бедный, суровый в окнах вид,
о Вербном воскресенье прабабушка примолвит, 
и от нестёртой влаги лицо её блестит...
ушьюсь, ушьюсь одна за вербой на протоку!..
весь в раковинах воздуха молочно-серый лёд.
под палевыми тучами, без окрику, без сроку
скользить за чёрной рябью  несметною болот 
на валенках!.. да пяткою из ледяного плена
воздушные серебряные бусины спасать,
глазеть во глубь реки, вставая на колена,
чешуйки верб на тёмный, зеркальный лёд ронять... 
 

 * * *

та девочка, что по полям блуждала, букеты собирала в перелесках
и не боялась встретить в дальних чащах ни зверя, ни дурного человека;
та девочка, что в пасмурную пору, когда не разберешь, весна иль осень,
бродила по заглохшей колее в семье дегтярных верб и краснотала
и разбивала серое стекло над лункой чёрного лесного чая,
настоянного на трухе древесной, на ржавых листьях, на осоке мёртвой , -
та девочка за счастье почитала езду ночную на товарняках!...
...на страшных, на безлюдных перегонах хлестал в лицо сырой болотный воздух,
вдруг на откосе чёрная казарма вставала на мгновенье, и опять -
осинник, медленно гниющий в топях, смолистый и больничный выдох мари,
и запах шпал, пропитанных мазутом, и вечный привкус гари и железа...
и втягивали бабочек и мошек потоки воздуха, разъятые составом,
и редко-редко на речной излуке мелькал огонь рыбацкого костра...
там, вдалеке от грохота и бега, жил нежный бархат с пробчатой корою,
и чёрные жемчужинки черёмух всё увеличивались...хлюпали коряги,
и слаще мёда, молока и хлеба, изнемогая, пахли все покосы...
и скудно освещённый полустанок в одну минуту мимо пробегал,
и там, за складом, между фонарями был театрально выглядевший сад...
и холодало...закопчённый тамбур был весь в железом пахнущей росе,
и холодали жёсткие косицы волос, хлеставших долго по щекам...
та девочка считала, что бессмертной она пребудет, что по виду счастье -
как зарево над центром областным... жизнь ! помнишь, помнишь!?.это я была...

* * *

нет беднее беды чем печаль, а пришло к облакам столько света,
и несметно цветение ветрениц с краю массивов лесных.
стебли ветрениц, росших в тени, - серебристо-графитного цвета,
и гораздо лиловей с исподу цветки, чем у всех остальных.
а на просеке ветром сломало сосну и легла она над коридором
темноватым и бархатно-хвойным, со смутным просветом вдали...
и нарядно пестреет листва с разным чайно-распаренным сором
сквозь прозрачные линзы воды снеговой в углубленьях земли.
там , за просекой, рубленый дом, терпеливый как эта природа,
в беспросветную снежную бурю, в бореньях грозы в вышине...
как живой человек, этот дом всё милей и милей год от года,
и в открытую дверь залетели на Пасху две маленьких птицы ко мне...
...я сидела на низком крыльце, а за лугом темнели в молчанье
многих жизней невзрачны святилища, эти глухонемые дома.
словно вымерла напрочь деревня, лишь синее в окнах мерцанье,
да собаке свистал тракторист николай, из-за пьянства сошедший с ума.
так чего ж я хотела, вполглаза следя за игрой и бореньем политик?
этой посланной нам в наказанье зимою всё чудилось: дни сочтены,
и донельзя расшатанный мир держит только какой-нибудь винтик,
и никак невозможно дожить и до чёрной, сверкающей грязью, весны...
...что же сделали вы, господа, с нашим родом несчастным кулацким?
он ушёл, словно дым в облака, иль в песок снеговая вода.
игрунам вашим, говорунам и политикам вашим мудацким
я уже не поверю теперь ни за что. никогда, господа. никогда.

июль 2004 г.?

* * *

ты существуешь. мне сказала это
/ты существуешь.мы не умираем! / -
та на закате яркая планета
меж яблоней и сливой над сараем.
и в нежном зимнем сумраке равнины
вняла я этой вести с небосвода,
хотя вчера прошли сороковины
с немыслимого твоего ухода...
и за твоею жизнью, просиявшей
над тем, что в этом мире стало мною,
рвалась и я, с моей почти пропавшей,
с моей, почти погибшею, душою.
но эта весть из синей тьмы свободной!
но родственный за мной призор вселенский!..
внизу, сквозь куст рябины черноплодной
глядит фонарь последний деревенский.
и тёмный драгоценный снежный воздух,
осиновыми пахнущий дровами,
дошёл ко мне блиставшими при звёздах
можайскими несметными лесами.
какие тайны есть на белом свете!..
ещё вчера проснулась я в тревоге,
и сердце шло во мне, как ходят дети
в ботинках по промёрзнувшей дороге.
и видела я плача, обмирая,
и глянцевую кожу рук истёртых,
и то, как без тебя лежат, родная,
те бедные очки для дальнозорких...

* * *
товариществам поэтов sibirski_trakt, и zona_nord а также фельдшеру Александру Петрушкину,

с некоторым смущением, и всё же
благодарностью за цитату!

любимая шпана, единый кроветок,
немного - и пойдёт по нашим марям гнус.
ты говоришь: "ништяк смандячено, браток",
а я зачем смеюсь?

да нет, я не ищу какой-то верный тон:
и поздно, и смешно, и так и так кранты...
тут ветер со своей колонною знамён
прозрачною, Урал... а ты молчи. и ты.

тут мало кто в роддом - всё больше на погост.
тык-мык туды-сюды - дык-тык базар-вокзал!
и фельдшер, изучив ему вменённый пост,
насчёт ибицких сил невнятное шептал.

а в оперной Москве в честь месячных салют,
и сделапся настольной книгою Кроссворд;
их веселящий газ шурует из реторт
земных... профан-бутан, иль-как-его-зовут...

я фельдшеру скажу, снимающему швы,
(он так взрослее всех, хоть сам тому не рад!):
" плацкартным в Харьков мчу из ледяной Москвы -
средь колких одеял, с забытым счастьем, брат..."


о, снова примагнить, жистянка: оупен-шум,
безумие, модерн, заскок, отстой, шаблон!

"опаздываю, бл..." - дарёный телефон
мне лепит в sms , хоть я и не прошу!
10 марта 2011                

* * *

Первый катер на Керчь в неприютную рань —
запах помню, но выключен звук;
побреши о бессмертной любови, Темрюк,
но останься светла, Тамань.

Средь цыганок-шалав, местных с вечным лещом
(зелень-мелень, орехи, кишмиш),
кто меня укрывал офицерским плащом
и смеялся: «Земфира, ты спишь?»

Как сигнальные бакены алы вдали;
это водка? коньяк? — «Стрижамент»…
это крупно-зернисто, в станичной пыли
Ходасевича слово «брезент».

…Я три года живу точно злой делибаш,
жизнь моя ни о чем — суррогат.
…Эта речь месхетинцев: из русского — мат,
но блеснуло и в ней: «карандаш».

И когда, ох, загонят — нет, не за Можай,
мы останемся только вдвоём.
Я скажу ему: «Ну, если что, извиняй.
Погуляла и будет. Пойдём.»

9 мая 2006.

* * *

Радужный круг у солнца, а жизнь — дотла;
воздух у насыпей от креозота пьян.
Что тебе нравится — мадера иль марсала?
Имя твоё выговаривают колокола:
особенно чётко они произносят: «…ан-н-н…».

…«АН», Сихотэ-Алинь, вертолётов рой,
и при отдаче толкающий карабин,
лыжи, бинокли, лошади — детской игрой
всё пред тобой представляется, господин…

Я и не знала, насколько нежна и груба;
вечно бегу к тебе сквозь закопчённый левкас.
Воздух другой, и не меркнет солнце над воском трасс;
за атмосферой земли рыдает о страсти труба.

19 февраля 2006 года

* * *

Лучше б ты к Волге, к стрекозьим заставам вдали,
гнал по бетонке в следах тормозившей резины…
О, аккуратней! опять меня тянешь с земли
сквозь пелену облаков — за собою в Хибины.

Разве от нежных возможно спастись колдунов?..
…блещут на спусках, атласно-раскатаны, горы;
в снежны траншеи у стен разноцветных домов,
к золоту стёкл, под собачьи внимательны взоры —

лёгкой стопой — весёлой тоской, с быстрым лицом
непринуждённой вруши, прогульщицы-ученицы…
Лайке, под утро взятой в нахолодавший дом,
тихо вздыхать во сне, легко скрести половицы…

Тот ещё! — зёрна граната! — у Персефоны обет (д)…
Тост: «За морковь!» — отнюдь
не посвящён морковке…
В книге о Бродском нас
так насмешил портрет:
смугл и грубо-румян — как запечён в духовке…

Правда, мы будем всегда, о, хотя б в облаках?
ну же, очнись-улыбнись, замри-отомри: «Ещё бы!»…
…Лайку с распоротой грудью охотник несёт на руках,
и, без конца оступаясь, невидяще смотрит в чащобы.

1 апреля 2006

* * *

спи как в корзинах воздушных шаров —
майских цветений пыльца
видишь как шёлковый серо-лилов
спит мотылёк без лица

спи — и пульсируй как буковка «ю»
ни для чего просто так:
здесь на Земле моя радость в раю
каждый учтён светляк…

ад — это вот что — преткнётся миг:
смерть как позор Содом;
мёртвый так страшно меняет лик —
шлёт нам сигнал о том!

маленький бедный куда ж нам плыть
где серебро наше — речь?
что же нам сделать — бинокль разбить
музыки ульи сжечь?

что ж нам теперь не стелить постель
впредь не смеяться: «чи-из»?
к слову: давно обещал метель
а не умеешь — учись

5 марта 2007 года

* * *
С.Г.

Помните, на Пушкинской песню в метро,
гвалт, джек-пот, бутики, идиотские бистро:
«Выйду на улицу, гляну на село,
девки гуляют, и мне веселó…»

Девки гуляют! какой, Серёж, восторг,
ведь госпожа кураторша, презревшая Е-бург,
могла быть заструячена в гигантский, с кремом, торт,
а торт в конце фуршета вкатили б, как арбу,

и госпожа кураторша, в натуре, голяком,
восстала б из него во всей своей красе…
Нет, всё, минималисты, стоим особняком,
слабо нам, пуританам, хотя б гульнуть, как все!..

Единственный, кто здесь воспринимается всерьёз, --
с кровавыми белками, с кружащейся башкой,
на лапах разъезжающихся деликатный пёс:
о, словно бы прожектором, он высвечен тоской.

Сухая пыль на холоде пахуча. Милый хлам
коры обоев, извести старинной, кирпичей,
до глянца закалённых… В Центре -- дико. Он ничей,
в неонах неисправных, доморощенных реклам.

Пускай Москве про девок Горан Брегович поёт,
я многое в шалаве, скрепясь, едва терплю,
лишь сурик с жухлой охрой мне здесь компатриот,
лишь дранку, штукатурку -- без памяти люблю.

Покров, Серёжа. Стал быть, дачной вольнице -- конец;
в потёмки да в тепло! -- свет до полудня не тушить…
Доходишь до отчаянья: всё, кажется, -- крантец, --
отчайньем пропитаешься -- занятно дальше жить…

14 октября 2004 года, Покров

* * *
Я себя и не помню такой: мокрый снег (пить хотелось!) жующей
средь детдомовской гиблой шпаны - каждый недоросль, ослух!..

Низачем, просто так, на рыбалке, кривясь, достающей
целлофановый рыбий пузырь: странно, в рыбах - и воздух!

О, как я ненавидела одеколон "Кара-Нова",
слепоты же куриной страшась, с её горе-цветами...
Не поверишь, одна, за болотом, средь царства лесного
распевала в верхушках деревьев как птица, часами!

...Жизнь моя тут, над Нижнею Масловкой, двадцать восьмого,
из среды снегопада ужасными зырит глазами...

Мне ничто не мешало... Хотя от советчиков рьяных,
от зрачков этих рысьих, от чёрного ногтя, от сглазу
я себя ощущала как фельдшер среди зачумлённых,
сельский фельдшер, что лечит, махнувши рукой на заразу.

...Эти простосердечные речи, подъёмные краны,
материнские эти картофельные кожурки...
Мне ничто не мешало с тобой, даже и тараканы,
что коньячные рюмки нанюхивали на Каширке.

28 декабря 2009 года

* * *

бьётся энергия в грейдерный снежный вал,
в пышной зайчиной деревне флюгер вертит...
так Леонардо движенье нам рисовал:
веер фигур смещён, как звезда летит.

...о, это мхом набивались в срубе пазы,
светло-зелёным; с болотищ несли в кулях.
вспомни хотя бы бледный язык козы,
косточки, стёклы в детстве на пустырях.

белый передник - ой! и чернильный круг! -
нет, не была я лучшей средь учениц...
...иль Тимирязевки ало-жемчужный вдруг
в поле, во тьме - запотелых огонь теплиц.

...этот кошмар, фараонов плен - мужицкий полон.
даже в кино не противен был Будулай.
что вы и ждали: рассвет, на Динамо лай,
и - скорбно-важно спящий, как фараон...

всё, что задумано (полно, о чём ты тут!) -
в сущности, можно сказать теперь, не сбылось.
как же мне нравилось в бане свиванье в жгут
и отжиманье от влаги больших волос!..

видишь, энергия, я и ни ем, ни сплю,
чуть ли не в путь собралась, стою налегке.
вырви как пулю из полости гиблой, молю,
и задержи, хоть на миг, мине в кулаке.

21-22 декабря 2010 

*   *   *          

Барственный Шехтель всё ирисы лепит на фриз, —
впрочем, не лучше и у мирискусников вербы…
… Я не люблю  е г о  дёрганых пьес, изнервлённых актрис,
и отношусь негативно к предсмертным «Их штербе!».

Я не люблю этих всех мезонинов, фальшивых озёр,
чаек, сестёр, вахлака-добряка дядю Ваню;
я не люблю Станиславского — ферт и позёр,
тоже, садюга, мучитель, пошёл бы он в баню!..

Каждому времени — (водка-селёдка!) — симвóлы свои.

Этому: косоворотка, бархотка, чахотка…
Мне неприятны и Книппер усатая и
Ликиных  два намечающихся подбородка…

Как гимназистка, портреты его берегу.
Вонь сулемы и фальшивую синь купороса —
всё не люблю! — но я жить без  н е г о  не могу,
без таганрогского провинциала без пышноволоса…

Дичь, моветон-фельетон: «Чехонте…» Это бедность, гроши за труды.
Руки — чудесны,   у м е л,  видно, делать уколы…
как я люблю, что он садит повсюду сады,
лечит в холеру, и строит крестьянские школы.

Вряд ли  нужны мне его Угадай-Откатай,
но как же мил, на ступенях, держащий собачку…
Детское это, Гиляю: «Устал. Покатай…»
(правда, устал), и уселся в садовую тачку.

… Всё ещё пред объективом снимает пенсне:
как по-мужски привлекателен, знает, наверно.
С траурной бабочкой лёгких в слепящей московской весне
всё тяжелей совладать ему, вот что особенно скверно!

…Это он в Ялте, со смуглым татарским лицом;
так обострившимся, и от болезни тревожным.
Пёстро-сиренева галька, сверкает самшит пред крыльцом,
море серебряно, счастье  мерещится странно-возможным.

Слава тебе, бифокальное зренье, модерн, арт нуво!
это дорожка оранжева, та синей смальты, а это —
это вибрация, световоздушной среды торжество,
медитативная и суггестивная функции света!

…Как  я люблю его строгость, и вечную стройность, и рост…
Тьма пеленает слоями садовое светлое кресло;
жизнь поднимается от Ореанды — (усилился к ночи норд-ост!) —
грузной музыкой — се марш духового оркестра…

…Отгостевавши в ночном кабаке «Думский клуб» —
это не то, что последний кабак у заставы! —
вижу, что в галстух на снимке прибавлен внезапный уступ:
не было утром! —  и узел смещён чуть налево, нет, вправо…

Господи, галстух наивный, в горох!.. Что же, день изо дня
знаю, пока я живу, эта связь непреложна.
 «Что вы наделали? Вы погубили меня!» —
этому дорогому и в мыслях сказать невозможно 
23 декабря 2004 года

* * *

На Ярославском — Равиль! — татарка зовёт;
всяк оживлён, тем не мене, никто не пьян.
Я, прислонясь к стене, созерцаю свод
счастья: Чита, Забайкальск, Уссурийск, Хасан…

Сколько вокруг — ни-тусовки-и-ни-коллег! —
коль не абрек, значит узбек, о да,
или таджик. Но может быть горд узбек,
т.к. «узбеки» суть — «сами себе господа».

…С кварцевой галькой молочной в Заволжье холмы,
сонмы подземных, транзитных, блуждающих рек,
мрут без ключей, ручьёв, — по-татарски — «чишмы»,
без этих ядер воды, пульсаций, прорех.

Плосковолнистые степи, мергели, солончаки,
и соленосных глин  пёстроцветную плоть,
поймы, овраги, рёлки, песча-ники,
лесостепные ландшафты — вспомни свои, Господь.

С железистой красно-бурой жижею бочаги
высохли, их истоптали лоси и кабаны.
У ненаглядной радости — дальневосточной тайги
не разреди пожарами рыхлые глубины.

К почве в коре и трещинах не шли ранний мраз и снег…
Молю — то в яви, то мысленно — не вставая с колен.
Этот ещё, в Е-бурге, был  ослепительней всех,
взял да пресёк пульсацию многострадальных вен…

…За Южным Уралом воздух оптический, на песках
свет преломив, как Солярис,  земных обольщает чад…
…Там, рядом с   нефтью, наверно — исламский ад,
где шкандыбают в огненных башмаках…

Засуха. Палые листья истёрты в пыль,
и перестал вообще возникать туман.
…Да успокойся, идёт к тебе твой Равиль,

взгляд ни на ком не фиксирует, Чингисхан.     
9 октября 2005 г

 * * *

За Волгой, ударившись оземь, кувыркаючись, как головня,
он не даёт мне заснуть, просвистав сквозь лесной океан…

…Когда ты вспомнишь младенчество, воспитанник мой, каштан,
то над собой увидишь склонившуюся меня.

Такую меня не знаешь — крестящую монитор,
целующую у ели сизо-вишнёвый фетр,
к Манежу в авто скользящую, как в детстве на санках с гор,
в той дальней земле, где царствуют лиственница да кедр;

меня, на чужие рукописи ухлопывающую жизнь,
«стоять!» — с интонацией ротного себе твердящую вслух,
с издёвкой, с «г» малоросским цедящую слово «трагизьм»,
живущую, как с пробитым лёгким солдат-лопух,

запомни меня большой, молоко несущей ежу…

С ночной сигареткой и чаем — печально моё торжество.

А тот, неотрывно глядящий, не знает, что я ухожу,
что я, ему улыбаясь, благословляю его.

 28 июля 2005 года

*   *   *    

…Он пашет на той же волне, и безумно созвучен со мной,

а всем остальным, как мадам аравийских пустынь,
закрывшись до глаз, лепечу: «Проходи, мой сахиб, стороной.

Да, именно ты. Отвали, и отвянь, и отзынь!»

Никто никому, да, никто никому не родня.

Близки лишь вагоны, где литеры «Д.В.ж.д.»…

И не неприятно теперь уж мне слово «фигня»,
и Унгерна фотку спросила спроста о дожде.

И тут же барон отрядил водяные полки
бить в жесть подоконников на Патриарших прудах…

…Да, только один соразмерен, как слепок руки,
вполне равнодушен ко мне, и всецело в трудах…

И это отрадно. Он дальше прорвётся, чем я,
поскольку цветёт, не впуская ни дребезг, ни лязг,
как дикий пунцовый гранат средь кладбищенского забытья,
иль сине-лиловый шафран в азиатских предгорных полях.

Единственный, с кем говорю как с маньяком маньяк,
а впрочем, с ним можно и не говорить никогда:
ведь самодостаточен в поле бумажном пасущийся знак,
и от кислорода не требует клятв боевая подруга – вода. 

  19 августа 2005

*   *   *

…Будешь вопить, яко страусы,
будешь ходить, как ограбленный…

Будешь не с девок снимать трусы,
будешь писать, как ошпаренный, -
так мной продолжен пророк Михей

(вышла строфа как хромой табурет!).

Вы правы: ташкентских больничных фей
нету, как мёда в дыму сигарет!

Есть только алчущий слова – зверь,
злой и решительный, как нашатырь,
вечно нудящий: «И звук проверь!..»
предпочитающий свалке – пустырь.

И можете Вы настилать полы,
а я – смотреть в бинокль на луну,
но зверь «I am hungry!»* ревёт из мглы,
вне слуха людей, отходящих ко сну.

Энергии слов могут зверю помочь:
ведь лучший из кодов земных так хмелён,
как был средь людей – мой возлюбленный; он
прыгал сквозь пламя в купальскую ночь. 

----------------

* I am hungry! –   я голоден!(англ.)                                             28 августа 2005 
                                                                

* * *  

В Антарктике, в тридцать три градуса, олово — в порошок,
и керосин канистр, как дым, в распайки унёсся.

Играй капитану Скотту, пусть будет ему хорошо,
когда он заест свой опиум снегом Барьера Росса.

Играй же Роберту Скотту, музыка Megadeth,
инопланетный хорал, шестой в десятом альбоме…

От оловянной чумы паянный микрорельеф
гибнет — как на дрожжах взбухая в удельном объёме.

Так, Господи, верно, возвысясь, — потом опадут хребты,
и мёртвых по звуку трубы изготовится вынести море;
в стеклярусных арках полярных сияний прибудут барьерные льды
о, с тем — с образцами моренных камней! — у Фортуны не бывшим в фаворе.

Играй сероглазому, Англия, о дéвонширской траве,
смотри, у великолепного как горечь неизгладима…
Недавно совсем такого же я гладила по голове:
мы с ним решили погибнуть за независимость Крыма.

Этот мужик, Megadeth, — магнит мощнее всего,
и с ним — как в селе староверском! — не смею коснуться колодца!
Я лишь прикрываю глаза, в страшной вспышке увидев его,
отважно стараюсь не плакать. Но мне не всегда удаётся. 
4 декабря 2005

* * *

 …глядя на пал, на все марш-броски огня
в панику трав, в библейский их затрапез,
я говорю: «люблю…» — «О, та же фигня…» —
мне  отвечают   от  Конаковской ГРЭс.

…кроме тебя, огневидный пух, золотистый свет.
Не говори обо мне с вещами в ночном кругу:
выпьешь здесь яду, и палец к губам — секрет!..
Нежной зимы этой фосфор и бертоллет.
…Только не ты, только не ты, стоящий в снегу.

Ну же, давай разминёмся, ступай отсель:
не оградить, к несчастью, не уберечь…

Слабые зори в лесах, ледяной апрель,

топишь ли ты в Конаково на даче печь?

Знаешь, мне подарили калейдоскоп —
оптики детства пленительное враньё:
множащийся в зеркальном инжир, сапфир,
море с медузами, гнутый стрелковый тир,
своды ротонд, пунктир парашютных строп, —
грустно-рассеянно к стёклам зренье моё…

Палый огонь… Достал, как Данила Д.,
шип ежевики — вытащить не могу
в сердце… О, в Абиссинии, на звезде,
будь где угодно — в Багдаде, в Улан-Удэ,
в волжской, в цвет виски, перемерцай воде…
…Только не ты, только не ты, стоящий в сне-гу. 
30 апреля 2006 г.

* * *

Ветр сорвёт косынку на галопе
(гей же, люлька выпала, Тарас!..) —

в халцедоне мой, в гелиотропе
спал, с воздушных соскользнув террас…

нет, парил в учебном параплане
в яркой сини, родственной душе;
нет, рысил в гусарском доломане
там, где князь Андрей стоял в меже…

…Тёмно-золотой, с зеркальным бликом
монастырский купол у реки;
заняли пустырь, в величьи диком
пасынки земли — борщевики.

Процветает частная конюшня.
Тих — (теперь опального!) — музей
некогда успешного… скворешня,
где художник-призрак ждёт гостей.

В мастерской с текстурой тусклой досок
тюбик — как с убитого газырь;
на полу, в разбрызгах сохлых красок
киноварь, берлинская лазурь…

До чего горька! Но у Винсента
горше… помнишь, стол, окошко… Гляс…
Что ж, полынь да спирт — состав абсента! —
горестному сердцу в самый раз.

Не дыша, гляжу… В стеклянном льдинка
тает, нет, растаяла совсем…
…Холст грунтован скудно. Вся картинка
46 на 33 см.

 12 февраля 2005 года

                       * * * 

Ирине Муравьевой

Не касавшейся карандаша,

мне теперь очевидно вполне:

это Ира, святая душа

помолилась вдали обо мне,

за стеной океанских валов

на сверкнувшем в ночи берегу…

…И пернатых сосновых стволов

охра с празеленью на снегу.

Там он, царственный мой новосёл.

В казнь египетску вверг — во вдовство…

…На руке огуречный рассол

жёг царапину под Рождество,

где у Бога словесны столбцы

я молила; в эфире ж тупом

наливные самцы, красавцы,

леди — каждая с голым пупом…

И послал мне Господь новый день,

и не тех, что просила, даров:

но терпенья глухих деревень,

мёрзлых брёвен, наколотых дров.

Но терпенья в приютах детей,

и дерев, заживляющих скол,

но терпенья военных частей,

и вокзалов, и нищенских школ…

И, отметив, что я дорожу

всем, что было даровано мне,

Он и с тем, о котором тужу,

допустил повидаться во сне.

Там, налитый смертельным свинцом,

тот, кто был ослепительней всех,

с постарелым, усталым лицом

от колодца откидывал снег.

7—9 января 2004                   
* * * 

Будет весь день долбить дворницкая пешня…
Как ты умел любить! …Мирная спит Чечня, 
и не произведён войск федеральных  ввод.
Шаткий ночной вагон до Минеральных  Вод.
Лыжи везде  стоят, зябок вокзал к  утру.
Любят Терскол  наш брат и молодняк из ГРУ^*.
Краснозвездовский гранд, душка-мой-офицер…
Надпись в углу: «Шинданд». Весь изумрудный сквер.
Будет шофер  лететь: местный, небрежно-лих.
Будут оранжеветь рощицы облепих.
Вдоль колоссальных створ горных —  за облака.
В ликах структурных  — гор — нежность, восторг, тоска. 
Вспыхнут на миг вдали сонмы рубак, вояк…
Все — естество земли, и переимчив всяк.
Нет ли и здесь  родства: шитый оклад, убрус,
и — двойная  глава спящий вулкан, Эльбрус?..
Чтó ледников, морен, жителей-неулыб,
варварских грубых стен из ледниковых глыб,
овенских катыхов, шкур на распялках  рам…
Как имена волхвов: медь, молибден, вольфрам.
…Ёлочных три  иглы найденных в  рукаве,
помнят, как мы смуглы в ангельской синеве.
Хлад разрежён, искрист, солнце сквозь кожу век.
Скриплый, мелкозернист обетованный снег.
Запах хичин, Чегет, в трассах зеркальных склон,
ультра-же-фиолет ярок, как махаон. 
Сетью телячьих глаз вспыхивал, тек  Баксан.
Залпом в стакан биясь, свет преломлял  нарзан.
…Медный браслетик  мой против магнитных  бурь,
что ж я сама с собой в эту гляжу  лазурь,
слыша: «…на долгий путь подвиги и труды
благословенно будь всё естество воды!» 

                            Очередной отпуск

                                                            1

Когда распрямлюсь, озирая работу мою,

стараясь руками в земле не запачкать косынку, —

блаженно-беспамятно, слепо-счастливо стою,

как эти растения всюду стоят по суглинку.

О, как же мы с ними роднимся, как близко живём…

с резучими травами часто меняемся кровью.

И там, где собой земляной замещаем объём,

они непременно приникнут потом к изголовью.

В свои именины ходила одна по грибы,

и лес задарил меня так, что я тихо смеялась.

Я вспомнила Толю. Он был как знаменье судьбы.

Я с ним и сугубо приятельски не целовалась.

Ох, вспомнился мне незабвенный дружок мой Толян,

уткнувшийся в шпалу своей полудетской мордахой.

В грязи — да не грязен. Был не уркаган, не буян…

Кого-то в сельпо отрядили за белой рубахой.

Жидинский, Жердинский… Прости меня, подлую, за…

за то, что над мёртвым тобою мелю, как Емеля.

От долгого рёва бумагу не видят глаза.

Я мажу их вытяжкой из уссурийского хмеля.

А было, бывало! мы шли болотáми в тайгу,

да всё почему-то подчёркнуто ходко и рьяно,

но он завернул к неизвестному в травах цветку,

и с ним познакомил меня, помню жест: «Валерьяна!»

Всё Толя. Моторки, саранки, кета, черемша,

кедровые шишки… а такта при бездне уменья!..

На галечной отмели жду у костра, не дыша,

его, острогою лучащего ночью тайменя.

И помню — в котельной. И помню — пожары тушил

в тайге — вертолётом, в какой-то команде мобильной.

Был мой одноклассник. На срочной во флоте служил.

Лесной человек. А на улице жил — Лесопильной.

Пуст Дальний Восток. Фотографий его не брала.

Не встретимся боле — ну разве что по воскресеньи…

Теперь понимаю, как сильно Дерсу Узала

всей горестной нежностью помнил Владимир Арсеньев…

Когда распрямлюсь, я не там буду, Толя, где ты,

а там где ухлопаны лучшие годы и силы.

Увижу лесничества, храмы Можайска, лесные посты,

да братские в сильноподзолистых почвах могилы.

Черничные тучи, картошку, да жилистых коз,

с неловкой поспешностью мне уступавших тропинки,

и, будто всё тот же, опять паучишка пронёс

как беженец, грядами, марлевый узел на спинке.

27 июля 1998

2

Не восхúти меня в половине дней моих…(Пс. 101)          

Я думаю, что, разумеется, я не дождусь,

когда небеса, как в сто первом псалме, обветшают,

      как риза,

но запах точёных из дерева ялтинских бус

душистей и смирны, и ладана, и кипариса.

Чужая моя

                  там с тяжёлыми слитками роз,

с дикарскою роскошью горных ручьёв от Дарсана,

с её гиацинтовым — морем ли, роем стрекоз, —

с мелькнувшей по камню нарядною вязью Корана…

А здесь, где теперь на досуге и в отпуске печь,

уже не представить глухую волчиную зиму,

таинственно и обособленно жившую вещь

любую! — мышами точиму, морозом палиму…

По стёклам веранды антоновка ночью скребёт,

и смотрит в лицо моё, но никогда не пугает,

в отличье от полной луны… а ненастье найдёт —

её под дождём каждый листик дрожит и мигает.

В проволглые дни пахнет плотная шерсть одеял

как пахнет кошачья прижавшаяся головёнка,

а ватный матрац помнит дым дровяной, сеновал,

и будто б однажды

                                   опрудившегося ребёнка,

как помнит меня мой, с ногами фигурными, стол:

шары на балясинах, выемки, кольца, манжеты, —

ещё с моей алгебры школьной за мною прибрёл,

в шарах его лаковых, в кольцах — зеркальные светы.

Должно быть, и умер давно уж безвестный столяр,

на Дальнем Востоке когда-то сработавший мебель,

но я всё твержу в его честь, как примерный школяр:

«зензубель, шпунтубель, фуганок, рубанок, шерхебель»…

Навек водружен мой этюдничек на шифоньер.

Там в глиняной вазе — букет из коробочек мака

пергаментный; палево-сиз он и крапчато-сер…

А кошка нейдёт сюда, спит на крыльце, как собака,

боится: восхитят, ухватят, увеют в Москву…

Не сделает шага к барометру и самовару.

О, всё что угодно узришь, но никак не тоску

в очах, приникая к салатному, в крапе, муару.

И я, мил дружочек, хочу обходиться без слов,

не рвусь возвращать что ни есть,

                                                    и не рвусь возвращаться,

и к пепельно-сизому фетру еловых стволов

от детства привычно мне лёгкой душой прилепляться.

Там, в каторжной жизни — бурлацкой ли,

                                             женской — бог весть! —

есть звёздного неба складные огромные карты,

но я-то и Ветхий Завет не успею дочесть,

не то что роскошную книжищу «Кавалергарды»…

…Там нежная сизость колен, отходящих в тепле,

громадное детство: тоска, гениальность, морока…

…Здесь глаз отдыхает в зелёной лесной полумгле,

на чёрно-лиловой земле, как войдёшь с солнцепёка.

8 августа 1998

3

Наверное, тот, кто за правым плечом, сигарет

не терпит решительно, дуя на все мои спички,

в еловом лесу, где зеркальный рассеяный свет,

и так абрикосами пахнут литые лисички.

Библейские камни: топаз, хризолит, хризопрас,

ещё сердолик, халкидон — к мозаичному лику

лесному — сберёшь, — а натура сменилась сто раз, —

лишь зёрна граната напомнят, светясь, костянику…

У игол сосновых и детская мягкость и синь,

а зрелые ели с богемной небрежностью платий.

И к нам дотянулись жары аравийских пустынь,

но мы уклоняемся от нежеланных объятий.

У елей черны после ливня ночного стволы,

а сосны — ярчайшая, с охрой, можайская глина,

хоть высохнут — тёмно-песочны, лилово-смуглы,

оливковы, бежевы, в слабых разводах кармина,

весь строй выступающих друг из-за друга дерев;

гигантские лапы, кропящие влагой, касаясь…

Ой, там подосиновик! белый! — глядишь, обмерев,

а лес над тобою стоит, наклоняясь, усмехаясь.

У нас, безоружных, ножишки в карманах порток

грибные, да зрение — доброжелательно-зорко,

да есть и знакомый — слоистый воздушный поток

в жару в котлован

                              переваливающий

                                                  с пригорка.

Да чтó! Умноженье скорбей, помраченны умы

тебе — твои карты, мне сны мои наобещали;

возможно, вот так же воздушной слюдою и мы

качнёмся друг к другу — всегда мы в разлуке скучали…

Всё тайные знаки, намёки — вот властная речь

судьбы;

             совокупная стройность случайных движений,

чудесный парад превращений, подобий, предтеч,

и — ближе к финалу! — пугающих преображений.

Но дуб благородною нашей роднёй предстаёт, 

неся смоляное арбузное семя на пятке.

         12 августа 1998 

                                  Два стихотворения

                                         *   *   *                           Юрию

Этот горский, этот лермонтовский воздух

Наподобие Господнего подарка.

На земле под цвет сухих комков навозных —

Голубел жемчужный круг золы неярко.

Пахло свежей прогоревшею соломой.

Представлялся мне Тенгинский полк пехотный…

И с волшебною станичною истомой

Всё вдыхала я ваниль страницы плотной.

Нам стелили на полу в турлучной хате.

Плохо спали мы, а весело вставали.

И со стержня умывальника в ограде

Пили осы, и в ладонь меня кусали.

В синем воздухе притягивала зренье

Стенка — яркой известковою побелкой.

Столь нарядной — от соседнего скопленья

Изабеллы сизо-дымчатой и мелкой:

Над верандным изрешёченным оконцем

Лозы, как доисторические кости,

И лилово золотел, просвечен солнцем,

Виноград, не прилегающий ко грозди…

Сквозь причудливые, частые ячеи

Невысокого, сомкнувшегося сада,

Проникали, с каждым часом горячее,

Пятен солнечных подвижных мириады.

Всё пестрело: стол в саду, на нём — нелепость! —

Газетёнка, что и лжива, и кургуза…

И сверкал, как дымно-розовая крепость

С цепью окон смоляных — кусок арбуза.

Весь сухой, зеркальный день, библейски-жутко

И всегда очаровательно, над нами

Бденье горлинок — их вечное: «Побудка!» —

Так, как кликал бы со сжатыми губами…

Только к ночи подменяли их цикады.

Холодало. Шла луна в ветвях за хатой.

И горел овал серебряный лопаты

В кратких сумерках, в заре зеленоватой.

Били новости, тяжёлые, как ядра.

Мать брела к своей просторной, горькой койке.

И с трагическим лицом глядел из кадра

Поносимый всеми демон перестройки.

1990

                                            *   *   *

Заветный перстенёк и поношенный хорош
                    Поговорка    

…Бедный, серебрящийся висок

Жадно на Казанском целовала,

И про сей заветный перстенёк

Милому, смеясь, напоминала…

…О, в лиманах солнце по весне,

Тóполей пирамидальных трепет…

Прапорщик, израненный в Чечне,

Третий раз из госпиталя едет.

Всё стараюсь взоры отводить:

Столь его ранение кошмарно!

Он совсем не может говорить,

На листе карябает: «Тут хмарно»…

Мощный храп. Стоянка. Тусклый свет.

Долгий плач ребёнка через стенку.

Прапорщик печеньиц и конфет

На дорогу накопил в Бурденко.

Он смешлив, и в этом мы близки.

Молод, а уже седеет волос.

«— Да зассыт и эти ползунки!»

Слышится мужской богатый голос…

Только за Ростовом и пришло

Счастье, что в полях, во мраке, зелень.

А дотоле всё снежком несло,

Свалки, железяки из расселин…

Розов тонкий месяц. Замерев

В сумраке прелестном и печальном

Группы живописные дерев

В ерике отражены зеркальном.

Вот и свет, зеленовато-сер.

Лёгкий воздух. Чуть иным дышали

Лермонтов, Марлинский и Лорер.

Их в автомобиле не встречали…

…Примулы. Нарциссы. До поры

И покой и благость жизни мерной…

Как милы опрятные дворы

С изабеллой крученной, пещерной.

И когда за молоком бегу,

И гляжу, теперь навек прощаясь, —

Истово, как к злейшему врагу

Пёсики несутся, задыхаясь.

О, какие замки! В красоте

Впрочем, уступающи размеру…

Мы живём на той же широте

Что Харбин, Венеция, к примеру…

Как красив народ… Везде грачи…

Гиацинты драгоценно-редки…

Абрикосов цвет и алычи

Липнет к моей траурной беретке.

И у нас норд-остом дряхлый ствол

Грецкого ореха доломало.

Нынче ж с моря Чёрного пришёл

Ледяной туман от перевала.

Не чудно ль, как здесь, в проёмах туч,

Звёзды по-иному разбросало?..

Не чудней, чем свой служебный ключ

Взять сюда зачем-то из журнала…

Мной обороняем дом и двор:

От воров — крючком, от крыс — подушкой,

А как ночь, так, Господи, топор

У меня лежит под раскладушкой.

И твержу молитвы в полусне,