Полчаса летала над Кара-Дагом на дельтаплане - по так называемому большому кругу... Сначала скользнули в долину, потом облетели всю кара-дагскую махину, её зубцы, нагромождения и ущелья, потом высоко взмыли над Чёрным морем, на вертикальном взлёте стали переваливать дельтаплан с крыла на крыло...Узнала мощь воздуха, его страшное сопротивление, его грохот навстречу - кудряшки, выбиваясь из-под шлема, так больно хлестали по глазам, что высекали слёзы...И холод там, наверху... и ещё - милосердие воздуха, его снисхождение к нам... NN фотографировал меня со своего дельтаплана, иногда подлетающего близко ...Это серьёзно. И я не могу опомниться от полёта. Буду летать! 

в Киеве сдержанно он живёт,
Зверь Одинок... чи пьёт?
неодобрительно смотрит кот.
здравствуй, Поджатый Рот!

полно вставлять"очевидный крах",
жизнь, в двадцать пятый кадр!..
в Ялте проснёшься - а снег в горах,
в тучах амфитеатр.

воздух из многих пластов, пластин
чуден, неуместим...
(пусть их! - весенний холодный Крым
греками нелюбим!)
на эльсиноры татар плевать;
в номере дыбом кровать;
меркнет, на доли разъят апельсин, -
съесть или поцеловать?

Зверь Одинок - советник. нехай
в шар головы во мгле
тычется рыба "бахчисарай",
рыба "чуфут-кале"...

к сведенью всех: узел бурь в окне,
раздрай-караван-сарай,
строй кипарисов, грустным-грустён,
с оперной пальмой газон -
в память Победы в великой стране
Виктором назван он!

...лишь оторви-да-брось из Москвы,
(этой никто не указ!)
лепит, смеясь: "да постойте Вы!
сколько ж у Вас синих глаз..."

ПАРАПЛАН

Вот купол, раздвоен, рифлён, — в зенит,
иль с горних скользит террас…
и тот, кто в постромки младенца вбит,
страдает, что мало глаз

на сине-зелёный бархат земли,
лиловую голубизну,
на эти ландшафты, что совлекли
одну за другой пелену;

на громыхающую стрекозу
ветра - (в эфире треск!);
на яркий топографский план внизу
и Бронниц далёкий блеск;

на спичечные коробки домов,
шоссейку в цветных жуках…
Ты долго готовился, но не готов
в дрожащих держать руках

чрезмерный мир… и нельзя вместить
во всхлипывающу суму…
Теперь ты не знаешь, как дальше жить
в чернильнице одному:

в чернильнице гасят — нет сил! — карбид,
всё чад, от машин бензин,
и циркульный — жирная тушь дрожит, —
рейсфедер-гигант вблизи;

и всё одиночество, всё письмо
кривое к утру… с ума
схожденье… сирени бы, что ль, в трюмо…

Молчи, вот придёт зима,
где хвойное над головой крыло,
зеркальной луны гало…

Видишь, как поздно, а всё светло.
И долго будет светло.

…я не могу забыть
калиток, разбухших в дождь…
насыпи… товарняки…
угольный шлак у школ…

Владивосток, Енисейск,
надпись «Афган — Шинданд»…
в заливе Ольга меня
в грудь толкал океан.

Ну, просияй, хотя
пишешь сквозь линзы слёз…
шлю тебе свой привет —
светящиеся облака.

Помни холодный май,
Елоховский нежный сквер;
цепляй штакетник на гвоздь
вампиловский ладь забор… 

25 мая 2006 
          

*     *     *  

В кирзовых сапогах скользить по горной глине,

иль ставить формы с тестом к дотлевшим уголькам…

Муссонные дожди на Сихотэ-Алине
речной плавучий сор прибили к тальникам.

О, ропот шалых вод как будто с мыльной пеной,
к нам, в камералки рай – доходит по ночам.

Я ошеломлена безмерною,  священной
тайгой; Борис наряды закрывал бичам -

при мне смиренны все, никто не богохульник.

Главвор глядит светло, как честный человек…

Всё галечник  на отмелях, на осыпях багульник,
(теперь переместились там даже русла рек!).

Там капюшон моей энцефалитки дымен,
и стланник волосам дал свой смолистый дым,
и в пасмурные дни пленительно-унывен
вид на водораздел и цепи гор за ним

черничные…

                        Лишь луч – тычинок блеск и трепет
в рододендрона нежно-кремовых цветках…
…Стрекозьих перекатов однообразный лепет.
Морковная дресва в столетних рухляках…

Простор и воля! Что ещё мне было надо?

Всю жизнь прожить вот здесь, и более нигде.

И тихоокеанских облаков армада,

и хариус прозрачен – радужный! - в воде.

Спит в смертном сне Борис. И что ему там снится?

А, в сущности, не так  дорога далека
от плачущей,  с потёкшей тушью на ресницах -
до девочки, смеясь, целующей щенка.

*   *   *

опомнюсь и очнусь - ведь ничего нет проще:
на брезжущий вверху тяжёлый снежный свет
пойду как пузырёк воздушный через толщи
моих невидных дел и бесполезных лет...

пробьюсь в молочный день, где стёкла запотели
от пара чугунов, кипящих на огне.
как долго я спала на маминой постели, 
и стук и бряк родных слыхала в полусне.

мне чудилось: во мне - тьма ало-золотая,
и только там, где сердце - лучистый полукруг.
как сладко было жить, себя не сознавая,
но интересно знать покорность ног и рук...

...на целую-то ночь был белый свет в пропаже! 
и весело теперь глядеть на всё подряд:
вон миска на окне, вон табуретки наши,
вон валенки мои подшитые стоят...

едва откроют дверь - сейчас в её проёме
взойдут клубы мороза - искать у нас приют.
а куры, в холода спасаемые в доме, 
превесело, как дождь в своё корытце бьют...

как долго длилась ночь! не проступали окна,
иссякнул ток тепла от печки, лишь один
петух не спал, порой охлопывая стёгна,
да тихо пахнул в лампе душистый керосин...
 
и размышляла я, толкая мать несмело,
что дед Андрей, защитник, ровно убитый, спит,
а может, из лесов, с болот заледенелых
всё кто-то к нам идёт, под окнами стоит...

...внесли, меж тем, и хлеба, и пёстрой соли крупной!
восходит, расточаясь, кудрявый пар сквозной 
от матовых, тугих, растрескавшихся клубней
над стёршейся клеёнкой в штриховке ножевой...

и ликованье  счастья мне душу переполнит,
когда, крестясь на бедный, суровый в окнах вид,
о Вербном воскресенье прабабушка примолвит, 
и от нестёртой влаги лицо её блестит...

ушьюсь, ушьюсь одна за вербой на протоку!..
весь в раковинах воздуха молочно-серый лёд.
под палевыми тучами, без окрику, без сроку
скользить за чёрной рябью  несметною болот 

на валенках!.. да пяткою из ледяного плена
воздушные серебряные бусины спасать,
глазеть во глубь реки, вставая на колена,
чешуйки верб на тёмный, зеркальный лёд ронять... 
 

 * * *

та девочка, что по полям блуждала, букеты собирала в перелесках
и не боялась встретить в дальних чащах ни зверя, ни дурного человека;

та девочка, что в пасмурную пору, когда не разберешь, весна иль осень,
бродила по заглохшей колее в семье дегтярных верб и краснотала
и разбивала серое стекло над лункой чёрного лесного чая,
настоянного на трухе древесной, на ржавых листьях, на осоке мёртвой , -

та девочка за счастье почитала езду ночную на товарняках!...

...на страшных, на безлюдных перегонах хлестал в лицо сырой болотный воздух,
вдруг на откосе чёрная казарма вставала на мгновенье, и опять -
осинник, медленно гниющий в топях, смолистый и больничный выдох мари,
и запах шпал, пропитанных мазутом, и вечный привкус гари и железа...

и втягивали бабочек и мошек потоки воздуха, разъятые составом,
и редко-редко на речной излуке мелькал огонь рыбацкого костра...

там, вдалеке от грохота и бега, жил нежный бархат с пробчатой корою,
и чёрные жемчужинки черёмух всё увеличивались...хлюпали коряги,
и слаще мёда, молока и хлеба, изнемогая, пахли все покосы...

и скудно освещённый полустанок в одну минуту мимо пробегал,
и там, за складом, между фонарями был театрально выглядевший сад...

и холодало...закопчённый тамбур был весь в железом пахнущей росе,
и холодали жёсткие косицы волос, хлеставших долго по щекам...

та девочка считала, что бессмертной она пребудет, что по виду счастье -
как зарево над центром областным... жизнь ! помнишь, помнишь!?.это я была...

* * *

нет беднее беды чем печаль, а пришло к облакам столько света,
и несметно цветение ветрениц с краю массивов лесных.
стебли ветрениц, росших в тени, - серебристо-графитного цвета,
и гораздо лиловей с исподу цветки, чем у всех остальных.

а на просеке ветром сломало сосну и легла она над коридором
темноватым и бархатно-хвойным, со смутным просветом вдали...
и нарядно пестреет листва с разным чайно-распаренным сором
сквозь прозрачные линзы воды снеговой в углубленьях земли.

там , за просекой, рубленый дом, терпеливый как эта природа,
в беспросветную снежную бурю, в бореньях грозы в вышине...
как живой человек, этот дом всё милей и милей год от года,
и в открытую дверь залетели на Пасху две маленьких птицы ко мне... 

это души моих незабвенных родных, похороненных в крае далёком
прилетели взглянуть на меня, прояснить, как живу я без них...
и следила растерянно я за  полётом   в дому невысоком,
и боялась движеньем любым испугать непонятных и чудных двоих...

...я сидела на низком крыльце, а за лугом темнели в молчанье
многих жизней невзрачны святилища, эти глухонемые дома.
словно вымерла напрочь деревня, лишь синее в окнах мерцанье,
да собаке свистал тракторист николай, из-за пьянства сошедший с ума.

так чего ж я хотела, вполглаза следя за игрой и бореньем политик?
этой посланной нам в наказанье зимою всё чудилось: дни сочтены,
и донельзя расшатанный мир держит только какой-нибудь винтик,
и никак невозможно дожить и до чёрной, сверкающей грязью, весны...

...что же сделали вы, господа, с нашим родом несчастным кулацким?
он ушёл, словно дым в облака, иль в песок снеговая вода.
игрунам вашим, говорунам и политикам вашим мудацким
я уже не поверю теперь ни за что. никогда, господа. никогда.

июль 2004 г.?

* * *

ты существуешь. мне сказала это
/ты существуешь.мы не умираем! / -
та на закате яркая планета
меж яблоней и сливой над сараем.

и в нежном зимнем сумраке равнины
вняла я этой вести с небосвода,
хотя вчера прошли сороковины
с немыслимого твоего ухода...

и за твоею жизнью, просиявшей
над тем, что в этом мире стало мною,
рвалась и я, с моей почти пропавшей,
с моей, почти погибшею, душою.

но эта весть из синей тьмы свободной!
но родственный за мной призор вселенский!..
внизу, сквозь куст рябины черноплодной
глядит фонарь последний деревенский.

и тёмный драгоценный снежный воздух,
осиновыми пахнущий дровами,
дошёл ко мне блиставшими при звёздах
можайскими несметными лесами.

какие тайны есть на белом свете!..
ещё вчера проснулась я в тревоге,
и сердце шло во мне, как ходят дети
в ботинках по промёрзнувшей дороге.

и видела я плача, обмирая,
и глянцевую кожу рук истёртых,
и то, как без тебя лежат, родная,
те бедные очки для дальнозорких...

* * *
товариществам поэтов sibirski_trakt, и zona_nord а также фельдшеру Александру Петрушкину,

с некоторым смущением, и всё же
благодарностью за цитату!

любимая шпана, единый кроветок,
немного - и пойдёт по нашим марям гнус.
ты говоришь: "ништяк смандячено, браток",
а я зачем смеюсь?

да нет, я не ищу какой-то верный тон:
и поздно, и смешно, и так и так кранты...
тут ветер со своей колонною знамён
прозрачною, Урал... а ты молчи. и ты.

тут мало кто в роддом - всё больше на погост.
тык-мык туды-сюды - дык-тык базар-вокзал!
и фельдшер, изучив ему вменённый пост,
насчёт ибицких сил невнятное шептал.

а в оперной Москве в честь месячных салют,
и сделался настольной книгою Кроссворд;
их веселящий газ шурует из реторт
земных... профан-бутан, иль-как-его-зовут...

я фельдшеру скажу, снимающему швы,
(он так взрослее всех, хоть сам тому не рад!):
" плацкартным в Харьков мчу из ледяной Москвы -
средь колких одеял, с забытым счастьем, брат..."


о, снова примагнить, жистянка: оупен-шум,
безумие, модерн, заскок, отстой, шаблон!

"опаздываю, бл..." - дарёный телефон
мне лепит в sms , хоть я и не прошу!
10 марта 2011                

* * *

Первый катер на Керчь в неприютную рань —
запах помню, но выключен звук;
побреши о бессмертной любови, Темрюк,
но останься светла, Тамань.

Средь цыганок-шалав, местных с вечным лещом
(зелень-мелень, орехи, кишмиш),
кто меня укрывал офицерским плащом
и смеялся: «Земфира, ты спишь?»

Как сигнальные бакены алы вдали;
это водка? коньяк? — «Стрижамент»…
это крупно-зернисто, в станичной пыли
Ходасевича слово «брезент».

…Я три года живу точно злой делибаш,
жизнь моя ни о чем — суррогат.
…Эта речь месхетинцев: из русского — мат,
но блеснуло и в ней: «карандаш».

И когда, ох, загонят — нет, не за Можай,
мы останемся только вдвоём.
Я скажу ему: «Ну, если что, извиняй.
Погуляла и будет. Пойдём.»

9 мая 2006.

* * *

Радужный круг у солнца, а жизнь — дотла;
воздух у насыпей от креозота пьян.
Что тебе нравится — мадера иль марсала?
Имя твоё выговаривают колокола:
особенно чётко они произносят: «…ан-н-н…».

…«АН», Сихотэ-Алинь, вертолётов рой,
и при отдаче толкающий карабин,
лыжи, бинокли, лошади — детской игрой
всё пред тобой представляется, господин…

Я и не знала, насколько нежна и груба;
вечно бегу к тебе сквозь закопчённый левкас.
Воздух другой, и не меркнет солнце над воском трасс;
за атмосферой земли рыдает о страсти труба.

19 февраля 2006 года

* * *

Лучше б ты к Волге, к стрекозьим заставам вдали,
гнал по бетонке в следах тормозившей резины…
О, аккуратней! опять меня тянешь с земли
сквозь пелену облаков — за собою в Хибины.

Разве от нежных возможно спастись колдунов?..
…блещут на спусках, атласно-раскатаны, горы;
в снежны траншеи у стен разноцветных домов,
к золоту стёкл, под собачьи внимательны взоры —

лёгкой стопой — весёлой тоской, с быстрым лицом
непринуждённой вруши, прогульщицы-ученицы…
Лайке, под утро взятой в нахолодавший дом,
тихо вздыхать во сне, легко скрести половицы…

Тот ещё! — зёрна граната! — у Персефоны обет (д)…
Тост: «За морковь!» — отнюдь
не посвящён морковке…
В книге о Бродском нас
так насмешил портрет:
смугл и грубо-румян — как запечён в духовке…

Правда, мы будем всегда, о, хотя б в облаках?
ну же, очнись-улыбнись, замри-отомри: «Ещё бы!»…
…Лайку с распоротой грудью охотник несёт на руках,
и, без конца оступаясь, невидяще смотрит в чащобы.

1 апреля 2006

* * *

спи как в корзинах воздушных шаров —
майских цветений пыльца
видишь как шёлковый серо-лилов
спит мотылёк без лица

спи — и пульсируй как буковка «ю»
ни для чего просто так:
здесь на Земле моя радость в раю
каждый учтён светляк…

ад — это вот что — преткнётся миг:
смерть как позор Содом;
мёртвый так страшно меняет лик —
шлёт нам сигнал о том!

маленький бедный куда ж нам плыть
где серебро наше — речь?
что же нам сделать — бинокль разбить
музыки ульи сжечь?

что ж нам теперь не стелить постель
впредь не смеяться: «чи-из»?
к слову: давно обещал метель
а не умеешь — учись

5 марта 2007 года

* * *
С.Г.

Помните, на Пушкинской песню в метро,
гвалт, джек-пот, бутики, идиотские бистро:
«Выйду на улицу, гляну на село,
девки гуляют, и мне веселó…»

Девки гуляют! какой, Серёж, восторг,
ведь госпожа кураторша, презревшая Е-бург,
могла быть заструячена в гигантский, с кремом, торт,
а торт в конце фуршета вкатили б, как арбу,

и госпожа кураторша, в натуре, голяком,
восстала б из него во всей своей красе…
Нет, всё, минималисты, стоим особняком,
слабо нам, пуританам, хотя б гульнуть, как все!..

Единственный, кто здесь воспринимается всерьёз, --
с кровавыми белками, с кружащейся башкой,
на лапах разъезжающихся деликатный пёс:
о, словно бы прожектором, он высвечен тоской.

Сухая пыль на холоде пахуча. Милый хлам
коры обоев, извести старинной, кирпичей,
до глянца закалённых… В Центре -- дико. Он ничей,
в неонах неисправных, доморощенных реклам.

Пускай Москве про девок Горан Брегович поёт,
я многое в шалаве, скрепясь, едва терплю,
лишь сурик с жухлой охрой мне здесь компатриот,
лишь дранку, штукатурку -- без памяти люблю.

Покров, Серёжа. Стал быть, дачной вольнице -- конец;
в потёмки да в тепло! -- свет до полудня не тушить…
Доходишь до отчаянья: всё, кажется, -- крантец, --
отчайньем пропитаешься -- занятно дальше жить…

14 октября 2004 года, Покров

* * *
Я себя и не помню такой: мокрый снег (пить хотелось!) жующей
средь детдомовской гиблой шпаны - каждый недоросль, ослух!..

Низачем, просто так, на рыбалке, кривясь, достающей
целлофановый рыбий пузырь: странно, в рыбах - и воздух!

О, как я ненавидела одеколон "Кара-Нова",
слепоты же куриной страшась, с её горе-цветами...
Не поверишь, одна, за болотом, средь царства лесного
распевала в верхушках деревьев как птица, часами!

...Жизнь моя тут, над Нижнею Масловкой, двадцать восьмого,
из среды снегопада ужасными зырит глазами...

Мне ничто не мешало... Хотя от советчиков рьяных,
от зрачков этих рысьих, от чёрного ногтя, от сглазу
я себя ощущала как фельдшер среди зачумлённых,
сельский фельдшер, что лечит, махнувши рукой на заразу.

...Эти простосердечные речи, подъёмные краны,
материнские эти картофельные кожурки...
Мне ничто не мешало с тобой, даже и тараканы,
что коньячные рюмки нанюхивали на Каширке.

28 декабря 2009 года

*   *   *          

Барственный Шехтель всё ирисы лепит на фриз, —
впрочем, не лучше и у мирискусников вербы…
… Я не люблю  е г о  дёрганых пьес, изнервлённых актрис,
и отношусь негативно к предсмертным «Их штербе!».

Я не люблю этих всех мезонинов, фальшивых озёр,
чаек, сестёр, вахлака-добряка дядю Ваню;
я не люблю Станиславского — ферт и позёр,
тоже, садюга, мучитель, пошёл бы он в баню!..

Каждому времени — (водка-селёдка!) — симвóлы свои.

Этому: косоворотка, бархотка, чахотка…
Мне неприятны и Книппер усатая и
Ликиных  два намечающихся подбородка…

Как гимназистка, портреты его берегу.
Вонь сулемы и фальшивую синь купороса —
всё не люблю! — но я жить без  н е г о  не могу,
без таганрогского провинциала без пышноволоса…

Дичь, моветон-фельетон: «Чехонте…» Это бедность, гроши за труды.
Руки — чудесны,   у м е л,  видно, делать уколы…
как я люблю, что он садит повсюду сады,
лечит в холеру, и строит крестьянские школы.

Вряд ли  нужны мне его Угадай-Откатай,
но как же мил, на ступенях, держащий собачку…
Детское это, Гиляю: «Устал. Покатай…»
(правда, устал), и уселся в садовую тачку.

… Всё ещё пред объективом снимает пенсне:
как по-мужски привлекателен, знает, наверно.
С траурной бабочкой лёгких в слепящей московской весне
всё тяжелей совладать ему, вот что особенно скверно!

…Это он в Ялте, со смуглым татарским лицом;
так обострившимся, и от болезни тревожным.
Пёстро-сиренева галька, сверкает самшит пред крыльцом,
море серебряно, счастье  мерещится странно-возможным.

Слава тебе, бифокальное зренье, модерн, арт нуво!
это дорожка оранжева, та синей смальты, а это —
это вибрация, световоздушной среды торжество,
медитативная и суггестивная функции света!

…Как  я люблю его строгость, и вечную стройность, и рост…
Тьма пеленает слоями садовое светлое кресло;
жизнь поднимается от Ореанды — (усилился к ночи норд-ост!) —
грузной музыкой — се марш духового оркестра…

…Отгостевавши в ночном кабаке «Думский клуб» —
это не то, что последний кабак у заставы! —
вижу, что в галстух на снимке прибавлен внезапный уступ:
не было утром! —  и узел смещён чуть налево, нет, вправо…

Господи, галстух наивный, в горох!.. Что же, день изо дня
знаю, пока я живу, эта связь непреложна.
 «Что вы наделали? Вы погубили меня!» —
этому дорогому и в мыслях сказать невозможно 
23 декабря 2004 года

* * *

На Ярославском — Равиль! — татарка зовёт;
всяк оживлён, тем не мене, никто не пьян.
Я, прислонясь к стене, созерцаю свод
счастья: Чита, Забайкальск, Уссурийск, Хасан…

Сколько вокруг — ни-тусовки-и-ни-коллег! —
коль не абрек, значит узбек, о да,
или таджик. Но может быть горд узбек,
т.к. «узбеки» суть — «сами себе господа».

…С кварцевой галькой молочной в Заволжье холмы,
сонмы подземных, транзитных, блуждающих рек,
мрут без ключей, ручьёв, — по-татарски — «чишмы»,
без этих ядер воды, пульсаций, прорех.

Плосковолнистые степи, мергели, солончаки,
и соленосных глин  пёстроцветную плоть,
поймы, овраги, рёлки, песча-ники,
лесостепные ландшафты — вспомни свои, Господь.

С железистой красно-бурой жижею бочаги
высохли, их истоптали лоси и кабаны.
У ненаглядной радости — дальневосточной тайги
не разреди пожарами рыхлые глубины.

К почве в коре и трещинах не шли ранний мраз и снег…
Молю — то в яви, то мысленно — не вставая с колен.
Этот ещё, в Е-бурге, был  ослепительней всех,
взял да пресёк пульсацию многострадальных вен…

…За Южным Уралом воздух оптический, на песках
свет преломив, как Солярис,  земных обольщает чад…
…Там, рядом с   нефтью, наверно — исламский ад,
где шкандыбают в огненных башмаках…

Засуха. Палые листья истёрты в пыль,
и перестал вообще возникать туман.
…Да успокойся, идёт к тебе твой Равиль,

взгляд ни на ком не фиксирует, Чингисхан.     
9 октября 2005 г

 * * *

За Волгой, ударившись оземь, кувыркаючись, как головня,
он не даёт мне заснуть, просвистав сквозь лесной океан…

…Когда ты вспомнишь младенчество, воспитанник мой, каштан,
то над собой увидишь склонившуюся меня.

Такую меня не знаешь — крестящую монитор,
целующую у ели сизо-вишнёвый фетр,
к Манежу в авто скользящую, как в детстве на санках с гор,
в той дальней земле, где царствуют лиственница да кедр;

меня, на чужие рукописи ухлопывающую жизнь,
«стоять!» — с интонацией ротного себе твердящую вслух,
с издёвкой, с «г» малоросским цедящую слово «трагизьм»,
живущую, как с пробитым лёгким солдат-лопух,

запомни меня большой, молоко несущей ежу…

С ночной сигареткой и чаем — печально моё торжество.

А тот, неотрывно глядящий, не знает, что я ухожу,
что я, ему улыбаясь, благословляю его.

 28 июля 2005 года

*   *   *    

…Он пашет на той же волне, и безумно созвучен со мной,

а всем остальным, как мадам аравийских пустынь,
закрывшись до глаз, лепечу: «Проходи, мой сахиб, стороной.

Да, именно ты. Отвали, и отвянь, и отзынь!»

Никто никому, да, никто никому не родня.

Близки лишь вагоны, где литеры «Д.В.ж.д.»…

И не неприятно теперь уж мне слово «фигня»,
и Унгерна фотку спросила спроста о дожде.

И тут же барон отрядил водяные полки
бить в жесть подоконников на Патриарших прудах…

…Да, только один соразмерен, как слепок руки,
вполне равнодушен ко мне, и всецело в трудах…

И это отрадно. Он дальше прорвётся, чем я,
поскольку цветёт, не впуская ни дребезг, ни лязг,
как дикий пунцовый гранат средь кладбищенского забытья,
иль сине-лиловый шафран в азиатских предгорных полях.

Единственный, с кем говорю как с маньяком маньяк,
а впрочем, с ним можно и не говорить никогда:
ведь самодостаточен в поле бумажном пасущийся знак,
и от кислорода не требует клятв боевая подруга – вода. 

  19 августа 2005

*   *   *

…Будешь вопить, яко страусы,
будешь ходить, как ограбленный…

Будешь не с девок снимать трусы,
будешь писать, как ошпаренный, -
так мной продолжен пророк Михей

(вышла строфа как хромой табурет!).

Вы правы: ташкентских больничных фей
нету, как мёда в дыму сигарет!

Есть только алчущий слова – зверь,
злой и решительный, как нашатырь,
вечно нудящий: «И звук проверь!..»
предпочитающий свалке – пустырь.

И можете Вы настилать полы,
а я – смотреть в бинокль на луну,
но зверь «I am hungry!»* ревёт из мглы,
вне слуха людей, отходящих ко сну.

Энергии слов могут зверю помочь:
ведь лучший из кодов земных так хмелён,
как был средь людей – мой возлюбленный; он
прыгал сквозь пламя в купальскую ночь. 

----------------

* I am hungry! –   я голоден!(англ.)                                             28 августа 2005 
                                                                

* * *  

В Антарктике, в тридцать три градуса, олово — в порошок,
и керосин канистр, как дым, в распайки унёсся.

Играй капитану Скотту, пусть будет ему хорошо,
когда он заест свой опиум снегом Барьера Росса.

Играй же Роберту Скотту, музыка Megadeth,
инопланетный хорал, шестой в десятом альбоме…

От оловянной чумы паянный микрорельеф
гибнет — как на дрожжах взбухая в удельном объёме.

Так, Господи, верно, возвысясь, — потом опадут хребты,
и мёртвых по звуку трубы изготовится вынести море;
в стеклярусных арках полярных сияний прибудут барьерные льды
о, с тем — с образцами моренных камней! — у Фортуны не бывшим в фаворе.

Играй сероглазому, Англия, о дéвонширской траве,
смотри, у великолепного как горечь неизгладима…
Недавно совсем такого же я гладила по голове:
мы с ним решили погибнуть за независимость Крыма.

Этот мужик, Megadeth, — магнит мощнее всего,
и с ним — как в селе староверском! — не смею коснуться колодца!
Я лишь прикрываю глаза, в страшной вспышке увидев его,
отважно стараюсь не плакать. Но мне не всегда удаётся. 
4 декабря 2005

* * *

 …глядя на пал, на все марш-броски огня
в панику трав, в библейский их затрапез,
я говорю: «люблю…» — «О, та же фигня…» —
мне  отвечают   от  Конаковской ГРЭс.

…кроме тебя, огневидный пух, золотистый свет.
Не говори обо мне с вещами в ночном кругу:
выпьешь здесь яду, и палец к губам — секрет!..
Нежной зимы этой фосфор и бертоллет.
…Только не ты, только не ты, стоящий в снегу.

Ну же, давай разминёмся, ступай отсель:
не оградить, к несчастью, не уберечь…

Слабые зори в лесах, ледяной апрель,

топишь ли ты в Конаково на даче печь?

Знаешь, мне подарили калейдоскоп —
оптики детства пленительное враньё:
множащийся в зеркальном инжир, сапфир,
море с медузами, гнутый стрелковый тир,
своды ротонд, пунктир парашютных строп, —
грустно-рассеянно к стёклам зренье моё…

Палый огонь… Достал, как Данила Д.,
шип ежевики — вытащить не могу
в сердце… О, в Абиссинии, на звезде,
будь где угодно — в Багдаде, в Улан-Удэ,
в волжской, в цвет виски, перемерцай воде…
…Только не ты, только не ты, стоящий в сне-гу. 
30 апреля 2006 г.

* * *

Ветр сорвёт косынку на галопе
(гей же, люлька выпала, Тарас!..) —

в халцедоне мой, в гелиотропе
спал, с воздушных соскользнув террас…

нет, парил в учебном параплане
в яркой сини, родственной душе;
нет, рысил в гусарском доломане
там, где князь Андрей стоял в меже…

…Тёмно-золотой, с зеркальным бликом
монастырский купол у реки;
заняли пустырь, в величьи диком
пасынки земли — борщевики.

Процветает частная конюшня.
Тих — (теперь опального!) — музей
некогда успешного… скворешня,
где художник-призрак ждёт гостей.

В мастерской с текстурой тусклой досок
тюбик — как с убитого газырь;
на полу, в разбрызгах сохлых красок
киноварь, берлинская лазурь…

До чего горька! Но у Винсента
горше… помнишь, стол, окошко… Гляс…
Что ж, полынь да спирт — состав абсента! —
горестному сердцу в самый раз.

Не дыша, гляжу… В стеклянном льдинка
тает, нет, растаяла совсем…
…Холст грунтован скудно. Вся картинка
46 на 33 см.

 12 февраля 2005 года

                       * * * 

Ирине Муравьевой

Не касавшейся карандаша,

мне теперь очевидно вполне:

это Ира, святая душа

помолилась вдали обо мне,

за стеной океанских валов

на сверкнувшем в ночи берегу…

…И пернатых сосновых стволов

охра с празеленью на снегу.

Там он, царственный мой новосёл.

В казнь египетску вверг — во вдовство…

…На руке огуречный рассол

жёг царапину под Рождество,

где у Бога словесны столбцы

я молила; в эфире ж тупом

наливные самцы, красавцы,

леди — каждая с голым пупом…

И послал мне Господь новый день,

и не тех, что просила, даров:

но терпенья глухих деревень,

мёрзлых брёвен, наколотых дров.

Но терпенья в приютах детей,

и дерев, заживляющих скол,

но терпенья военных частей,

и вокзалов, и нищенских школ…

И, отметив, что я дорожу

всем, что было даровано мне,

Он и с тем, о котором тужу,

допустил повидаться во сне.

Там, налитый смертельным свинцом,

тот, кто был ослепительней всех,

с постарелым, усталым лицом

от колодца откидывал снег.

7—9 января 2004                   
* * * 

Будет весь день долбить дворницкая пешня…
Как ты умел любить! …Мирная спит Чечня, 
и не произведён войск федеральных  ввод.
Шаткий ночной вагон до Минеральных  Вод.
Лыжи везде  стоят, зябок вокзал к  утру.
Любят Терскол  наш брат и молодняк из ГРУ^*.
Краснозвездовский гранд, душка-мой-офицер…
Надпись в углу: «Шинданд». Весь изумрудный сквер.
Будет шофер  лететь: местный, небрежно-лих.
Будут оранжеветь рощицы облепих.
Вдоль колоссальных створ горных —  за облака.
В ликах структурных  — гор — нежность, восторг, тоска. 
Вспыхнут на миг вдали сонмы рубак, вояк…
Все — естество земли, и переимчив всяк.
Нет ли и здесь  родства: шитый оклад, убрус,
и — двойная  глава спящий вулкан, Эльбрус?..
Чтó ледников, морен, жителей-неулыб,
варварских грубых стен из ледниковых глыб,
овенских катыхов, шкур на распялках  рам…
Как имена волхвов: медь, молибден, вольфрам.
…Ёлочных три  иглы найденных в  рукаве,
помнят, как мы смуглы в ангельской синеве.
Хлад разрежён, искрист, солнце сквозь кожу век.
Скриплый, мелкозернист обетованный снег.
Запах хичин, Чегет, в трассах зеркальных склон,
ультра-же-фиолет ярок, как махаон. 
Сетью телячьих глаз вспыхивал, тек  Баксан.
Залпом в стакан биясь, свет преломлял  нарзан.
…Медный браслетик  мой против магнитных  бурь,
что ж я сама с собой в эту гляжу  лазурь,
слыша: «…на долгий путь подвиги и труды
благословенно будь всё естество воды!» 

                            Очередной отпуск

                                                            1

Когда распрямлюсь, озирая работу мою,

стараясь руками в земле не запачкать косынку, —

блаженно-беспамятно, слепо-счастливо стою,

как эти растения всюду стоят по суглинку.

О, как же мы с ними роднимся, как близко живём…

с резучими травами часто меняемся кровью.

И там, где собой земляной замещаем объём,

они непременно приникнут потом к изголовью.

В свои именины ходила одна по грибы,

и лес задарил меня так, что я тихо смеялась.

Я вспомнила Толю. Он был как знаменье судьбы.

Я с ним и сугубо приятельски не целовалась.

Ох, вспомнился мне незабвенный дружок мой Толян,

уткнувшийся в шпалу своей полудетской мордахой.

В грязи — да не грязен. Был не уркаган, не буян…

Кого-то в сельпо отрядили за белой рубахой.

Жидинский, Жердинский… Прости меня, подлую, за…

за то, что над мёртвым тобою мелю, как Емеля.

От долгого рёва бумагу не видят глаза.

Я мажу их вытяжкой из уссурийского хмеля.

А было, бывало! мы шли болотáми в тайгу,

да всё почему-то подчёркнуто ходко и рьяно,

но он завернул к неизвестному в травах цветку,

и с ним познакомил меня, помню жест: «Валерьяна!»

Всё Толя. Моторки, саранки, кета, черемша,

кедровые шишки… а такта при бездне уменья!..

На галечной отмели жду у костра, не дыша,

его, острогою лучащего ночью тайменя.

И помню — в котельной. И помню — пожары тушил

в тайге — вертолётом, в какой-то команде мобильной.

Был мой одноклассник. На срочной во флоте служил.

Лесной человек. А на улице жил — Лесопильной.

Пуст Дальний Восток. Фотографий его не брала.

Не встретимся боле — ну разве что по воскресеньи…

Теперь понимаю, как сильно Дерсу Узала

всей горестной нежностью помнил Владимир Арсеньев…

Когда распрямлюсь, я не там буду, Толя, где ты,

а там где ухлопаны лучшие годы и силы.

Увижу лесничества, храмы Можайска, лесные посты,

да братские в сильноподзолистых почвах могилы.

Черничные тучи, картошку, да жилистых коз,

с неловкой поспешностью мне уступавших тропинки,

и, будто всё тот же, опять паучишка пронёс

как беженец, грядами, марлевый узел на спинке.

27 июля 1998

2

Не восхúти меня в половине дней моих…(Пс. 101)          

Я думаю, что, разумеется, я не дождусь,

когда небеса, как в сто первом псалме, обветшают,

      как риза,

но запах точёных из дерева ялтинских бус

душистей и смирны, и ладана, и кипариса.

Чужая моя

                  там с тяжёлыми слитками роз,

с дикарскою роскошью горных ручьёв от Дарсана,

с её гиацинтовым — морем ли, роем стрекоз, —

с мелькнувшей по камню нарядною вязью Корана…

А здесь, где теперь на досуге и в отпуске печь,

уже не представить глухую волчиную зиму,

таинственно и обособленно жившую вещь

любую! — мышами точиму, морозом палиму…

По стёклам веранды антоновка ночью скребёт,

и смотрит в лицо моё, но никогда не пугает,

в отличье от полной луны… а ненастье найдёт —

её под дождём каждый листик дрожит и мигает.

В проволглые дни пахнет плотная шерсть одеял

как пахнет кошачья прижавшаяся головёнка,

а ватный матрац помнит дым дровяной, сеновал,

и будто б однажды

                                   опрудившегося ребёнка,

как помнит меня мой, с ногами фигурными, стол:

шары на балясинах, выемки, кольца, манжеты, —

ещё с моей алгебры школьной за мною прибрёл,

в шарах его лаковых, в кольцах — зеркальные светы.

Должно быть, и умер давно уж безвестный столяр,

на Дальнем Востоке когда-то сработавший мебель,

но я всё твержу в его честь, как примерный школяр:

«зензубель, шпунтубель, фуганок, рубанок, шерхебель»…

Навек водружен мой этюдничек на шифоньер.

Там в глиняной вазе — букет из коробочек мака

пергаментный; палево-сиз он и крапчато-сер…

А кошка нейдёт сюда, спит на крыльце, как собака,

боится: восхитят, ухватят, увеют в Москву…

Не сделает шага к барометру и самовару.

О, всё что угодно узришь, но никак не тоску

в очах, приникая к салатному, в крапе, муару.

И я, мил дружочек, хочу обходиться без слов,

не рвусь возвращать что ни есть,

                                                    и не рвусь возвращаться,

и к пепельно-сизому фетру еловых стволов

от детства привычно мне лёгкой душой прилепляться.

Там, в каторжной жизни — бурлацкой ли,

                                             женской — бог весть! —

есть звёздного неба складные огромные карты,

но я-то и Ветхий Завет не успею дочесть,

не то что роскошную книжищу «Кавалергарды»…

…Там нежная сизость колен, отходящих в тепле,

громадное детство: тоска, гениальность, морока…

…Здесь глаз отдыхает в зелёной лесной полумгле,

на чёрно-лиловой земле, как войдёшь с солнцепёка.

8 августа 1998

3

Наверное, тот, кто за правым плечом, сигарет

не терпит решительно, дуя на все мои спички,

в еловом лесу, где зеркальный рассеяный свет,

и так абрикосами пахнут литые лисички.

Библейские камни: топаз, хризолит, хризопрас,

ещё сердолик, халкидон — к мозаичному лику

лесному — сберёшь, — а натура сменилась сто раз, —

лишь зёрна граната напомнят, светясь, костянику…

У игол сосновых и детская мягкость и синь,

а зрелые ели с богемной небрежностью платий.

И к нам дотянулись жары аравийских пустынь,

но мы уклоняемся от нежеланных объятий.

У елей черны после ливня ночного стволы,

а сосны — ярчайшая, с охрой, можайская глина,

хоть высохнут — тёмно-песочны, лилово-смуглы,

оливковы, бежевы, в слабых разводах кармина,

весь строй выступающих друг из-за друга дерев;

гигантские лапы, кропящие влагой, касаясь…

Ой, там подосиновик! белый! — глядишь, обмерев,

а лес над тобою стоит, наклоняясь, усмехаясь.

У нас, безоружных, ножишки в карманах порток

грибные, да зрение — доброжелательно-зорко,

да есть и знакомый — слоистый воздушный поток

в жару в котлован

                              переваливающий

                                                  с пригорка.

Да чтó! Умноженье скорбей, помраченны умы

тебе — твои карты, мне сны мои наобещали;

возможно, вот так же воздушной слюдою и мы

качнёмся друг к другу — всегда мы в разлуке скучали…

Всё тайные знаки, намёки — вот властная речь

судьбы;

             совокупная стройность случайных движений,

чудесный парад превращений, подобий, предтеч,

и — ближе к финалу! — пугающих преображений.

Но дуб благородною нашей роднёй предстаёт, 

неся смоляное арбузное семя на пятке.

         12 августа 1998 

                                  Два стихотворения

                                         *   *   *                           Юрию

Этот горский, этот лермонтовский воздух

Наподобие Господнего подарка.

На земле под цвет сухих комков навозных —

Голубел жемчужный круг золы неярко.

Пахло свежей прогоревшею соломой.

Представлялся мне Тенгинский полк пехотный…

И с волшебною станичною истомой

Всё вдыхала я ваниль страницы плотной.

Нам стелили на полу в турлучной хате.

Плохо спали мы, а весело вставали.

И со стержня умывальника в ограде

Пили осы, и в ладонь меня кусали.

В синем воздухе притягивала зренье

Стенка — яркой известковою побелкой.

Столь нарядной — от соседнего скопленья

Изабеллы сизо-дымчатой и мелкой:

Над верандным изрешёченным оконцем

Лозы, как доисторические кости,

И лилово золотел, просвечен солнцем,

Виноград, не прилегающий ко грозди…

Сквозь причудливые, частые ячеи

Невысокого, сомкнувшегося сада,

Проникали, с каждым часом горячее,

Пятен солнечных подвижных мириады.

Всё пестрело: стол в саду, на нём — нелепость! —

Газетёнка, что и лжива, и кургуза…

И сверкал, как дымно-розовая крепость

С цепью окон смоляных — кусок арбуза.

Весь сухой, зеркальный день, библейски-жутко

И всегда очаровательно, над нами

Бденье горлинок — их вечное: «Побудка!» —

Так, как кликал бы со сжатыми губами…

Только к ночи подменяли их цикады.

Холодало. Шла луна в ветвях за хатой.

И горел овал серебряный лопаты

В кратких сумерках, в заре зеленоватой.

Били новости, тяжёлые, как ядра.

Мать брела к своей просторной, горькой койке.

И с трагическим лицом глядел из кадра

Поносимый всеми демон перестройки.

1990

                                            *   *   *

Заветный перстенёк и поношенный хорош
                    Поговорка    

…Бедный, серебрящийся висок

Жадно на Казанском целовала,

И про сей заветный перстенёк

Милому, смеясь, напоминала…

…О, в лиманах солнце по весне,

Тóполей пирамидальных трепет…

Прапорщик, израненный в Чечне,

Третий раз из госпиталя едет.

Всё стараюсь взоры отводить:

Столь его ранение кошмарно!

Он совсем не может говорить,

На листе карябает: «Тут хмарно»…

Мощный храп. Стоянка. Тусклый свет.

Долгий плач ребёнка через стенку.

Прапорщик печеньиц и конфет

На дорогу накопил в Бурденко.

Он смешлив, и в этом мы близки.

Молод, а уже седеет волос.

«— Да зассыт и эти ползунки!»

Слышится мужской богатый голос…

Только за Ростовом и пришло

Счастье, что в полях, во мраке, зелень.

А дотоле всё снежком несло,

Свалки, железяки из расселин…

Розов тонкий месяц. Замерев

В сумраке прелестном и печальном

Группы живописные дерев

В ерике отражены зеркальном.

Вот и свет, зеленовато-сер.

Лёгкий воздух. Чуть иным дышали

Лермонтов, Марлинский и Лорер.

Их в автомобиле не встречали…

…Примулы. Нарциссы. До поры

И покой и благость жизни мерной…

Как милы опрятные дворы

С изабеллой крученной, пещерной.

И когда за молоком бегу,

И гляжу, теперь навек прощаясь, —

Истово, как к злейшему врагу

Пёсики несутся, задыхаясь.

О, какие замки! В красоте

Впрочем, уступающи размеру…

Мы живём на той же широте

Что Харбин, Венеция, к примеру…

Как красив народ… Везде грачи…

Гиацинты драгоценно-редки…

Абрикосов цвет и алычи

Липнет к моей траурной беретке.

И у нас норд-остом дряхлый ствол

Грецкого ореха доломало.

Нынче ж с моря Чёрного пришёл

Ледяной туман от перевала.

Не чудно ль, как здесь, в проёмах туч,

Звёзды по-иному разбросало?..

Не чудней, чем свой служебный ключ

Взять сюда зачем-то из журнала…

Мной обороняем дом и двор:

От воров — крючком, от крыс — подушкой,

А как ночь, так, Господи, топор

У меня лежит под раскладушкой.

И твержу молитвы в полусне,

Бунина пристроив в изголовьи,

Чтоб Россия не примстилась мне

Страшной в сумасшествии свекровью.

Вечный страх нужды не оттеснён

Т о ю,   что уже в пределах дома…

В форточку летит одеколон,

И в меня — медалька агронома.

Рвёт и мечет… а приткнусь поспать —

Дикие напевы оглушают.

Так негоже людям умирать.

Так одни колдуньи умирают.

В жизни не напелась… В закутке,

Мне, поспешной прачке, поломойке,

Взвыть, её увидев в лоскутке,

Некогда оставшемся от кройки…

Стоны горлиц, розовый восток —

Каменею в ужасе и муке:

Ей и сада принесла цветок,

И у ней вдруг задрожали руки.

Модница, гордячка. В сих краях

Знаменита… Льёт лекарство на пол.

…Мальчик в пионерских лагерях

Всё по ней скучал и тайно плакал. 

16 апреля 1997

 *   *-   *                               

                                               Ю.Н.Б.

                                                Я тебя средь живых никогда не искала,

                                               но встречала повсюду, глаза отводя…

                                                                       Виктория Волченко

Ты стал таиться. О, не бойся испугать:

я твой состав теперешний не знаю,

но коль его способен напрягать –

рисуй, я объясняю,

на потных стёклах – не звезду! но крест,

или латиницей – по буквам: O L G  A…

От сетки панцирной – арабский ржавый текст

здесь на матраце волглом.

На волейболе пялиться  на ильм

а не бежать с мячом, - мне было лучше.

Ты вряд ли помнишь мой любимый фильм

«Под раскалённым небом» Бертолуччи.

Там женщина – не я, и всё же я,

и муж её – да нет, не ты, но всё же…

Он умер от Господнего копья,

холеры? в форте, на бедняцком  ложе.

И женщина – нет, всё-таки не я,

ушла, ушла с верблюжьим караваном…

Я после свето-преставле-ния

в каком-нибудь отельчике поганом

хочу с тобой проснуться, всё равно,

в Алжире ли, в Панджшере ли, в Танжере,

в Ужуре… полосатый свет в окно,

и роза бархатистая в фужере…

Чтоб тёмный сарацинский интерьер,

зелёный ромб атласного алькова,

не синий, не бордовый… Что такого?

Сейчас шикуют в бывшем эСэСэР,

хотя бы и в Ужуре всё толково,

там, в Красноярском крае, например…

…Я осенью поставлю над тобою крест,

как надо, закреплю его в бетоне.

Прости, что над тобою не играл оркестр

«Адажио», к примеру, Альбинони,

где музыка объята, как трава

корпускулярно-власяным туманом.

Настолько шумной стала голова,

что с нею я хожу, как с океаном,

в виски стучащим Тихим океаном…

Прости меня, что всё-таки жива,

и, как во сне, пошла за караваном. 

                                   14 августа 2004 года 

* * *

Вот только были у меня
Черны виски.
Да у тебя на платье
Были васильки.
Владимир Луговской, “Майская ночь”, 1957.

Если о плачущих — это теперь обо мне;
кроткий, блажен ли и ты под церковным покровом,
под оснежённой сосною, в чудовищном сне,
не озаряемый больше восходом багровым?..

Тип той мужской, роковой для меня красоты,
что воплощали, пожалуй, Вавилов и Бунин:
чистые, чуточку рысьи степные черты —
ты у нас мог быть и кавалергард, и игумен.

Яркий лучистый цикорий за створками век —
вечный цветок пустырей хуторских и армейских...
Как за Высоцким сигал его верный Абрек,
так же пластаюсь я в плазменных волнах летейских

к тайным орбитам, изнанке привычных кулис...
Все-то, смешливой, мне было с тобою забава.
Рукоплескала, смеясь: “Повтори же на бис!” —
слыша, как про Балаклаву сказал “Баваквава”.

Так же в ночи водосточною жестью гремит
ветер Петровского парка (прости за цитату!).
Я при тебе и не знала, как плачут навзрыд.
Жаль, никогда не кричала вдогонку: “Куда ты?”

Что ж ты оставил чабрец под настольным стеклом,
благоуханную, Господи, эту тельняшку?
Ставшую белой на солнце, все более злом,
эту штормовку, афганскую эту фуражку...

Все nota bene, все птички на книжных полях...
Страшным ножом, не забывшим афганские горы
(с предположительной вязью “аллах бисмиллях”),
остро чиненные “фаберы” и “кох-и-норы”...

Светлым донским табаком продымивший усы,
длинные пальцы по-детски пятнавший в чернилах,
мне не в пример, никогда не боялся грозы.
Нитку сушеных грибов позабыл на стропилах...

...Я неизменно, мой нежный, тихонько в углу —
музыку эту, уж точно, не мы заказали.
С бражником да игроком не присяду к столу:
только начни, а уж полный набор всякой швали.

Непобедимый, не будь недоступен и строг,
не осуждай за назойливость и за отсталость
бабью... Как будто любимый ушел педагог,
а для него лишь старалась, его лишь боялась.

28 — 31 января 2003.

* * *

ночами просила, валясь в забытьё,
а тут стала днями твердить:
" спаси, сохрани и помилуй её,
и дай ей ещё пожить!.. "
беда ли какая свилась над тобой,
болезнь ли к тебе подошла?..
что ж в плаче заходится так надо мной
и пальцы ломает душа?
а там ненаглядная прямо встаёт
к штакетнику лёгких ворот,
и, чудится, смотрит на облачный град ,
откуда нейдут назад...
зеркальное солнце, снижайся сильней:
отапливать легче жильё...
грей слабые косточки ясной моей
и бедное тело её...
о, вспомни сияние дней восковых ,
стаканчики ранних рассад...
и пар от завалин идёт земляных,
и петьки в усадьбах кричат.
горелые кочки болота кругом,
и лес за протокой в дыму.
и хлебные крошки свои с молоком
я жадно хлебаю в дому.
ты помнишь, как наголо стригли меня,
и как я скулила в ночи,
и как мы глядели на блики огня
тобой разожжённой печи?..
...исшают, измеркнут в округе снега,
и зорька сойдётся с зарёй...
голубка, что крестная сила стиха,
когда моя жизнь не с тобой?..  

* * *

вешнего пала возлюбленный дым...
дымной волной полонило
внутренность скорого, рвущего в Крым... -
милая! ошеломила!
я-то влекла на холмах золотых
грузного сердца усталость...
тысячи лет в колыбелях твоих
рвущихся с рельс - не качалась!
радость! деревья пустилися в пляс,
гроздья грачиные зреют.
только осины - светлей моих глаз, -
все остальные - темнее.
зависть моя! на разъездах глухих
к вечеру топятся печки...
встали с постелей своих ледяных
освобождённые речки.
господи, эти поленницы дров,
эти твои полустанки...
вздетые на частоколы дворов
эти стеклянные банки...
чёрные стаи грачей ввечеру,
месяц над лесом укромный.
баба с граблями, бельё на ветру,
гусь одинокий на брёвнах.
шпалы, дорожника жёлтый жилет,
грубо-дегтярный товарный...
этот счастливо-оранжевый свет
в угольных рамах казармы.
и, вдохновеньем весны обуян
некий малец мокроносый
словно зверька, выпускает в бурьян
красный огонь на откосы...
пшёл, вороные! кочевия звёзд...
утром, лишь очи откроем -
взмоет к лицу, как нашедшийся пёс
ветер в полях под Джанкоем...
милая, знаешь, что роздыху нет
в каторжной, бабьей, острожной...
как в малолетстве - гостинцев пакет -
воздух железнодорожный!..

* * *
                                
Ни промедола, ни ваты
нет у валькирий с собой:
с плёнкою, мужиковаты,
чёрною - пилят на бой…

Дар Леонардо - сфумато
краще в степи восковой.

В смёрзшихся комьях навозных
путь. Не фиксируй всего
камерой. Далее - воздух.
Больше, чем нужно, его.

Да элеватор в дозоре,
видный с орбиты. Жнивьё.
Всюду энергия горя.
Больше, чем сдюжишь, её.

Што ж ты, молёный-бажёный
шутишь жестоко со мной? -
страшной степи просквожённой
вряд ли покажешься - свой…

Здесь лишь меня привечали
долго: в серьгах бирюза,
да, зеленей от печали,
зорко глядели глаза…

Бойня. В кювете - бутылки.
Грунт развезёт к февралю.
Сплошь - кукурузы бодылки.
Но я и это люблю.

                    * * *

Зимний бурьян в тумане,

еле видны цистерны.

Снег на твоём кургане,

запах навоза с фермы.

Всяк навес в «изабелле».

У комбината в парке

в инфернальной омеле

тополи-перестарки.

Нету непохмелённых.

Чудится возглас птичий

в кожистых, искривлённых,

полых стручках гледичий.

Ловит свою манерку

пёс с упоеньем бурным,

рабица-сетка сверху

забрана арматурным

сизым прутом гранёным…

Больно мрачна гравюра.

В ней, серебром чернёным

литеры всюду: «Ю-р-а».

…Вижу синь атмосферы,

цвета мадеры воду.

Лещ серебристо-серый —

вот он, берущий с ходу!

Зной пока не тяжёлый,

милый гребец, скиталец.

Сноп этот, тёмно-жёлтый,

в лодке у нас, купальниц…

…В сети моей мерцаешь,

миг — и исчез, придира…

Ты ж легко проницаешь

все оболочки мира.

Светлый! Вблизи кочуя,

видишь, кому больнее?

«Тщательней, — бормочу я —

Тщательней! Тщательнéе…»

31 января — 1 февраля 2004

* * *

мир неприбран, подозрителен: а ещё бы! - ткнула носом
т а  в свой чёрный полиэтилен - и заткнись, матрос, с вопросом.
машинально стройность замысла Божья, плача , отмечаю...
как же я всё это вынесла?.. только головой качаю.
кто тут помнит твой овал лица, золотистые ресницы?
детская твоя чернильница в виде деревянной птицы.
в ней зелёная, муаровая соль на каменных чернилах.
вся узорная, кустарная, с головою на шарнирах,
слева капелек свечных разбрызг. кто к себе её не двигал!
долгий клюв её ты, что ли, грыз, видно, ручкой тыкал...
в зале подзеркальник с зеркалом. львят на тёмной раме
видел вдруг, когда позыркивал - притворившихся цветами...
..это год кончины Сталина. за Геленджиком палата
сплошь кроватями уставлена пионерского отряда.
как попервости ты мучился - вот из писем, наудачу:
"Очень по тебе соскучился,часто плачу".
ночью ветер в щель под рамой дул, и в душе тоска сквозная:
"Забери меня. Пешком уйду, я дорогу знаю".
от расстройства и волнения в письмах две ошибки.
но смирился, тем не менее: факельщики, море, читки.
вот поведал ты станичникам (так и август минет!) -
стих " К советским пограничникам " хорошо был принят.
ужин с блинчиками, булочками, новых фото глянец.
с мальчиками танцевал и девочками "конькобежцы" - танец.
я таким тебя, мой миленький, и не знала бойким:
чардаш танцевал , мой маленький, польку-тройку.
из какой-то книги тут про сбор списано советской:
"Весело треща, горит костёр"...ах же, кот подлецкий...
...и в Джанхоте бьёт ночной прибой, твои камни взмокли.
было время и у нас с тобой покупать бинокли.
переходы чрез хребет Маркхот, с держидеревом ночёвки.
было время чуть не каждый год покупать штормовки...
...консолидой ли, гледичеей,бессемянкой-грушей,
мать ушла во всём величии, бедной агрономшей
на поля ли, ко своей волшбе, иль в левады, огороды...
"Всё равно скучаю по тебе, несмотря на красоту природы".

...восемь факельщиков с факелами за парадной аркой
тьму твою, совместно с ангелами освещают ярко ль?..

...захмелевший ты, удаленький... во дворе у нас - граффити:
"Оля дура Юра маленький"...не врубалась. не взыщите.

* * *

Что ж не понюхала даже ни ирис и ни пион?
словно вернулась из Крыма - в майке и шортах засни.
В сливочных створках шиповника оливковый явлен тон,
воск-флёрдоранж каприфоли не вспомнила, извини…

Рифлёная жесть как зеркало, на крыше… Зацвёл люпин.
Распахнуты створки на улицу в том, на холме, городке;
возгласы реставраторов в церковном дворе… жасмин…
визгуньи-ласточки носятся как девочки на катке.

Всю ночь со стихами Дынкина, как с шахматною доской:
он с оптикой страшной набоковской, со щегольской тоской,
столбы верстовые… песчаные, огненные столпы
в проломах пространства-времени, - и скрип с Грибоедом арбы!..

…От выстиранных полотенец свежестью веет морской;
слыхала нынче обмолвку о том, что пошли грибы…

Пусть надо мной как "Титаник", жизнь моя кверху дном,
я тебе успеваю сказать, что тебя люблю.
И пусть Пантелеймону с Иверской, глядящим на то, как сплю,
не сделаюсь неприятна в беспомощном сне дневном!..